Кризис 2020 года, связанный с пандемией COVID-19, разворачивался иначе, чем предыдущие. Введение жестких ограничительных мер, остановка трансатлантических перелетов, расширение географии самоизоляции резко изменили картину мировой экономики. На этот раз в первую очередь пострадали не банки и не промышленность, а бизнесы, завязанные на повседневную жизнь людей. Карантинные ограничения обрушили сферу услуг: рестораны и кофейни закрывались одни за другими, туристические агентства отменяли поездки, фитнес-центры и салоны красоты простаивали неделями пустыми. Для многих компаний вопрос встал ребром — и не о падении прибыли, а о физическом выживании. Чтобы платить зарплаты, оплачивать аренду и хоть как-то поддерживать оборот, бизнесу срочно понадобились заемные деньги. Иной возможности продержаться просто не существовало.
В отличие от предыдущих кризисов, Банк России в этот раз впервые смог провести мягкую денежно-кредитную политику, не прибегая к экстренным мерам. Ключевая ставка была последовательно снижена до рекордно низкого уровня — 4,25 %, что сделало кредиты доступнее как для новых заемщиков, так и для тех, кто уже обслуживал долг. В отличие от прошлых кризисов, в 2020 году банковский сектор обошелся без срочной докапитализации. Высокие требования Центробанка к созданию резервов сыграли свою роль: за спокойные годы банки накопили внушительные буферы капитала. Когда грянул кризис, регулятор дал зеленый свет на их роспуск, и это сразу высвободило более 500 миллиардов рублей — деньги пошли в экономику, поддержав кредитование в самый тяжелый момент.
Правительство в коронакризис приняло ряд серьезных послаблений для бизнеса. Вот наиболее существенные: перенос уплаты взносов в пенсионный и социальный фонды; налоговые каникулы и субсидии для пострадавших отраслей; прямые субсидии системообразующим компаниям; кредиты по льготным ставкам для различных категорий бизнеса; повышенные авансы по госконтрактам и так далее. Совокупная стоимость трех антикризисных пакетов оценивалась в 2,7 % ВВП[119].
Россия смогла довольно оперативно выйти из пандемийного шока во многом благодаря собственной адаптивности бизнеса[120]. Реальный сектор оказался гораздо устойчивее, чем можно было ожидать: компании быстро восстанавливали оборванные цепочки поставок, находя новых партнеров. Бизнес, наученный горьким опытом, подошел к пандемии лучше подготовленным: с высоким уровнем складских запасов, меньшими долгами перед банками и поставщиками и гибкими схемами взаимодействия с работниками — от перевода на удаленку до временного сокращения рабочих часов.
И в кризис 2014 года, и в 2020 году российскому Центральному банку и правительству удавалось действовать контрциклически. Контрциклическая политика — это экономическая стратегия, которая помогает сгладить взлеты и падения делового цикла. В периоды спада власти увеличивают государственные расходы, снижают налоги и процентные ставки, чтобы поддержать спрос и инвестиции. Когда экономика перегревается, наоборот, повышают ставки, ограничивают траты и наращивают резервы. Все это позволяет смягчить удары кризисов и добиться более стабильного развития.
Ковид стал своеобразной тренировкой: именно практики и тактики пандемийных лет окончательно подготовили экономику к шоку 2022 года. Придя в себя после первых эмоциональных потрясений, и власть, и бизнес просто вернулись к хорошо знакомым методам: мобилизация, быстрые решения, точечные вливания — все это уже было опробовано в недавнем прошлом.
Финансовые власти России в 2022 году действовали в режиме постоянной боевой тревоги. Большинство проблем приходилось решать вручную — и экономика, давно привыкшая к управлению в формате приказов и распоряжений, почти не сопротивлялась. «Бюджетное правило», призванное ограничивать аппетиты чиновников в мирные дни, оказалось временно выведено из игры: сначала в 2022 году — в части дополнительных расходов, затем в 2023-м — в части обязательных накоплений нефтегазовых доходов.
Бизнес быстро подстроился под новую реальность. «Газпром» спокойно выплатил рекордные суммы в бюджет[121], нефтяные компании приняли новые налоги без особых споров[122], а крупнейшие корпорации сами пришли к чиновникам с предложением внести «добровольные» взносы[123]. На фоне рекордного профицита внешней торговли (из-за страха возможного дефицита цены на энергоносители резко выросли, наполняя российскую казну) — 332,4 миллиарда долларов — казалось, что ручное управление снова работает[124].
Кризисный рефлекс, отточенные антикризисные приемы и жесткая финансовая дисциплина обеспечили устойчивость в 2022 году. На поверхности это выглядело как победа — быстрая, эффективная, пусть и дорогая.
Но если это и победа, то пиррова: привычка затыкать проблемы вручную разрушала рыночные механизмы, на которых в нормальной экономике строится устойчивость будущего. И чем дольше сохранялся этот режим, тем меньше шансов оставалось на полноценное восстановление. «Если ты все время ходишь в каске, то можешь сэкономить на страховке от несчастного случая».
Антикризисный менеджмент позволяет эффективно купировать острые проявления кризиса и сохранять политическую стабильность, но лишает экономику стимулов для развития и провоцирует новые кризисы. Их причина — волюнтаризм политических решений, склонность к которому увеличивается по мере того, как цена кризисов для политического руководства снижается.