Экономические кризисы носят циклический характер, с промежутками между ними в среднем в 10–15 лет. Однако, как известно, у России «особый путь», и российская экономика — не исключение: за последние 15 лет страна пережила четыре крупных кризиса. Это мировой финансовый кризис 2008 года, когда Путину пришлось выкупать долги олигархов; падение цен на сырье и санкции 2014–2015 годов, вызванные аннексией Крыма; пандемия коронавируса в 2020 году и экономический кризис, спровоцированный санкциями после вторжения в Украину в феврале 2022 года.

Кроме того, имели место два менее значительных эпизода: введение эмбарго на экспорт зерна в 2010–2011 годах и торговые ограничения с Турцией в 2015–2016 годах. Они тоже стали для экономики шоками, пусть и существенно меньшего масштаба.

Такое число шоков за короткий период указывает на перманентное состояние стресса, в котором находится российская экономика.

Примечательно, что два из четырех крупных кризисов связаны с внешнеполитическими решениями Кремля, то есть фактически рукотворны. Однако особенности российской политической системы исключают возможность контроля за деятельностью президента со стороны ключевых институтов — Госдумы или правительства. Вместо создания устойчивых институтов в условиях постоянных кризисов российская экономика все больше полагается на ручное управление. Антикризисные меры становятся приоритетом для финансового руководства страны.

Стабильность в этих условиях обеспечивалась постоянством ключевых фигур — либералов Эльвиры Набиуллиной, Германа Грефа, Алексея Кудрина и пришедшего ему на смену Антона Силуанова. Они умели отстаивать антикризисные меры в Кремле, покорно разгребали экономический хаос, спровоцированный внешней политикой, и редко возражали против дополнительной поддержки ближнего круга Путина. Постоянная работа в режиме «тушения пожаров» сформировала у экономического руководства специфическую психологию: ожидание «черного лебедя»[101] — непредсказуемого события — стало нормой.

Консервативная политика, накопление резервов, сдерживание госинвестиций и игнорирование структурных реформ превратились в стандартный подход. Да, такая стратегия спасает страну во время потрясений, но она же тормозит развитие в долгосрочной перспективе. В итоге вместо движения вперед Россия в последние 15 лет оставалась надежно запертой в ловушке краткосрочной стабилизации, упуская шанс на институциональное обновление.

Ручное управление и консервативный подход к руководству экономикой окончательно закрепились как государственная политика в кризис 2014–2015 годов. Тогда Россия получила двойной удар: в конце зимы 2014 года Путин решил аннексировать украинский Крым, а после буквально за полгода стоимость барреля марки Brent упала со 115 до 55 долларов, что спровоцировало финансовый кризис. Тогда же на Россию наложили первые санкции.

Эти события стали настоящим стресс-тестом для управленческой команды Путина — однако куда меньшим, чем вторжение в Украину в 2022 году. «Оформив бонды, я перестал следить за тем, что было в Украине. Потом все вытеснила Олимпиада. От новостей, что Совет Федерации планирует разрешить Путину вводить войска, было жутко. Но, поскольку ввода войск не последовало, все расслабились».

В декабре 2013 года на фоне массовых протестов в Украине Россия предоставила[102] Украине кредит в размере 15 миллиардов, из которого Украина получила только первый транш в три миллиарда. Сделка, основной целью которой была поддержка правительства Виктора Януковича, оформлялась через покупку украинских еврооблигаций, выпущенных по английскому праву на Ирландской бирже. Столь щедрый кредит Киев смог получить, приостановив подготовку к заключению соглашения об ассоциации с ЕС, что, собственно, и стало причиной Евромайдана — массовых протестов против политики Януковича.

Средства для Украины Путин велел выделить из Фонда национального благосостояния, который считался не простой «кубышкой» на черный день, а стабилизатором Пенсионного фонда (в случае кризиса социальные обязательства покрывались бы из средств ФНБ, если бы бюджета переставало хватать). Чтобы дать деньги Украине, потребовалось менять консервативные правила использования ФНБ и разрешать правительству покупать суверенный долг других стран с невысоким рейтингом. Суверенный долг с низкими рейтингами воспринимается как более рискованный и потенциально убыточный, то есть правительству официально разрешили покупать облигации иностранных государств с небезупречной репутацией. Дальнейшее предоставление средств Москва увязывала[103] со стабильностью режима Януковича и отказом Киева от евроинтеграции.

21 февраля 2014 года после нескольких дней кровавых столкновений участников Евромайдана и силовиков, в результате которых погибли более ста человек, президент Украины Виктор Янукович и лидеры парламентской оппозиции в присутствии представителей Польши, Германии и Франции подписали «Соглашение об урегулировании кризиса в Украине». Вечером того же дня Янукович покинул Киев и направился сначала в Харьков, а затем в Россию. В итоге Верховная рада признала его неспособным исполнять обязанности президента, де-факто объявив отставку.

Россия сочла смену власти в Украине незаконным переворотом и отказалась признавать новое правительство. Это стало основой для дальнейших действий Москвы — в первую очередь в Крыму. Российский спецназ, действовавший в униформе без опознавательных знаков, быстро взял под контроль ключевые инфраструктурные объекты на полуострове: аэропорты, порты, административные здания. Эти военные получили прозвище «вежливые люди».

Первого марта Совет Федерации РФ санкционировал использование российских войск на территории Украины «для защиты живущих там граждан РФ». Спустя две недели в Крыму прошел референдум, организованный при поддержке российских властей, на котором якобы 97 % проголосовавших поддержали вхождение в состав России (эти результаты и само голосование никто из западных стран не признал). Двумя днями позже Путин подписывал указ о присоединении украинской территории к составу России: «Опомниться не успели, а Крым уже наш». «Было понятно, что происходит что-то плохое, что-то совсем неправильное и, скорее всего, за это придется отвечать перед международными партнерами».

Но сразу отвечать не пришлось. Санкции, которые ввели Европа и США весной 2014 года, практически не затронули ни российскую элиту, ни экономику. Ограничения на ведение бизнеса и въезд в США и Европу касались широкой группы региональных, прежде всего крымских чиновников, и запрета на экономическую деятельность с крымскими компаниями. В санкционные списки попало руководство администрации президента и Совета безопасности — чиновники, которые и без того в силу должности и доступа к секретам не могли свободно ездить за рубеж.

Американские санкции также сделали видимым ближний круг Путина: 20 марта в списках SDN оказались глава РЖД Владимир Якунин, бизнесмен Геннадий Тимченко, Аркадий и его брат Борис Ротенберги[104]. Санкции коснулись и банка «Россия», и его председателя совета директоров Юрия Ковальчука. «Это как раз они — вежливые люди в камуфляже и масках с автоматами. И фамилии у них какие-то странноватые: Ковальчук, Ротенберг, Тимченко — типичные москали. Думаю, что мне нужно держаться от них подальше», — шутил Путин[105]. Шутки шутками, однако он тут же распорядился[106] перевести обслуживание своей зарплаты в подпавший под санкции банк Ковальчука, послав таким образом сигнал, что бизнесменов поддержат.

Правящий слой с облегчением выдохнул — отделались малой кровью — и радостно слился с обществом в небывалом патриотическом подъеме по случаю возвращения Крыма «в родную гавань». Даже либеральные и считавшиеся прозападными нобили поддержали аннексию. «Что касается Крыма, то он вообще был подарен Хрущевым Украине в связи с неким юбилеем. Подарен, хочу подчеркнуть, вместе с живущими в Крыму людьми, которых при этом никто не спросил… Так вот, люди, незаконно засевшие во властных кабинетах в Киеве и поставившие свою страну на грань раскола, представляющие некую коалицию с широким участием крайних националистов, эти люди нам совсем не друзья. Они совсем не друзья и жителям Крыма, и миллионам граждан Украины. И они вовсе не друзья украинской государственности», — объяснял[107] российскую позицию в колонке на сайте «Эха Москвы» бывший глава администрации президента, занимавший этот пост в 1999–2003 годах, один из «старых» либералов Александр Волошин.

«Санкции “за Крым” выглядели беззубыми, наверное, это еще сильно влияло. Иностранцы продолжали разговаривать. Даже Меркель встречалась с Путиным. А значит, ничего чудовищного не произошло»[108].

Впрочем, один тревожный звоночек все-таки прозвенел. Международные операторы платежных карт Visa и Mastercard приостановили обслуживание карточек подсанкционных банков. Это подтолкнуло Центробанк к созданию собственной, домашней инфраструктуры для обмена сообщениями между банками (аналог международной системы SWIFT) и национальной системы платежных карт, а также российского аналога Visa и Mastercard — карты «Мир». Тогда такие меры казались избыточными, ведь чиновники поверили, что Крым — исключение из правил. «Чистое везение, а что еще? Фартовый у нас президент», — комментировал один из нобилей мягкость санкций.

Боевые действия на востоке Украины гражданские чиновники, напрямую не вовлеченные в вопросы соседнего государства, предпочитали игнорировать. У экономического блока имелись другие вопросы: он в рабочем режиме искал таблетку для роста — после 2013 года экономика болталась в этом отношении в районе 1 %.

Кроме того, предстояла большая бюрократическая работа по инсталляции Крыма в российское правовое поле, законодательство, систему статистического учета. Обсуждались варианты создания в Крыму офшорной зоны с отличным от остальной России правовым режимом, где сделки и защита активов регулировались бы нормами английского права[109], чтобы снизить страх предпринимателей перед регистрацией бизнеса в аннексированном регионе. Через уплату подоходного налога от зарегистрированного бизнеса начал наполняться региональный бюджет; создали министерство по делам Крыма; на полуострове вовсю шла конфискация собственности украинских граждан и компаний. Это обеспечивалось руками сотен гражданских служащих и не вызывало у них внутреннего протеста.

Высшая бюрократия искала в бюджете деньги на Крым, а подчиненные, видя спокойствие начальства и незначительность санкций, чувствовали себя довольно расслабленно. Один из вице-премьеров российского правительства подарил послу европейской страны набор крымских вин. Правда, европеец подарок не взял, но подобный троллинг среди чиновников считался вполне допустимым: милая шуточка.

Тучи сгустились летом. Пророссийские сепаратисты в Донецкой области из российского зенитного комплекса «Бук» сбили авиалайнер Boeing 777, пролетавший над Украиной по маршруту Амстердам — Куала-Лумпур. Погибли все, кто был на борту, — 298 человек[110].

Россия так и не признала вину за сбитый самолет. Более того, Кремль организовал совершенно безобразную информационную кампанию, вбрасывая одну за другой безумные и лживые версии крушения, чтобы запутать следствие и общественное мнение.

После этой катастрофы последовали уже настоящие санкции: государственным Сбербанку, Газпромбанку, ВТБ, Россельхозбанку и ВЭБу, а также «Роснефти», «Транснефти» и «Газпромнефти» запретили занимать на рынках капитала; ЕС ввел запрет на экспорт в Россию вооружений и некоторых типов промышленного оборудования, в частности энергетических турбин. Кроме того, Европа запретила отправку в Россию оборудования и технологий для добычи углеводородов на шельфе.

Санкции совпали с падением цены на нефть. Все это привело к ослаблению рубля и росту инфляции. Ситуация накалялась и на валютном рынке. На фоне двойного шока усилились опасения, что власти проведут девальвацию рубля для восстановления платежного баланса. Компании-экспортеры не конвертировали свою валютную выручку в рубли, поскольку готовились к внешним долговым платежам, номинированным в долларах, и ожидали дальнейшего ослабления российской валюты.

Переход к плавающему курсу обернулся резким обесцениванием рубля — его стоимость снизилась примерно вдвое. Однако на тот момент удержание фиксированного курса потребовало бы от Центрального банка постоянных интервенций: ему пришлось бы непрерывно распродавать валюту, чтобы покрыть ее дефицит на рынке. При таком раскладе запасов ЦБ вряд ли надолго бы хватило для поддержания прежнего уровня рубля. Центробанк тогда также экстренно поднял ключевую ставку до рекордных 17 % и прекратил все интервенции, правда, заменив их валютными РЕПО — аукционами обратного выкупа, деньги на которых предоставлялись с возвратом. «Урок прошлого кризиса был усвоен».

Требований по обязательной продаже валютной выручки экспортерами тогда не было, правительство воздерживалось от прямых мер контроля за потоком капитала. Но Владимир Путин чисто «по дружбе»[111] просил руководителей крупных компаний продавать валютную выручку, а правительство требовало от пяти крупнейших компаний-экспортеров снизить величину валютных накоплений[112].

На традиционной предновогодней встрече с правительством в 2014 году Путин призвал включить «режим так называемого ручного управления (экономикой)»[113]. По его словам, это предполагало координацию действий правительства, Центрального банка и администрации президента, а также повышенный контроль за значимыми отраслями экономики. В качестве ролевой модели Путин назвал управленческие практики, использовавшиеся в борьбе с кризисом 2008 года[114].

Правительство привычно взяло «под козырек»: «Будем обращаться к опыту 2008 года. Тогда использовали некоторые новаторские и сильнодействующие средства. Но мы должны принимать эти меры быстро. У нас нет времени ходить по разным кругам согласований».

Фактически речь шла о ручном распределении господдержки среди корпоративного сектора в обмен на еще большее участие чиновников в его управлении.

Этот кризис дал новые экономические уроки: необходимо продолжать дедолларизацию корпоративного сектора и сохранять стабильную работу банковской системы. Для решения первой проблемы Центробанк ввел дополнительные нормативы для иностранных валютных портфелей кредитных организаций. Это было нужно, чтобы банкам стало невыгодно кредитовать компании в валюте, а компаниям такие кредиты брать. Кроме того, власти усиленно предлагали корпоративному сектору конвертировать валютный долг в рублевый.

Для стабилизации банковской системы ЦБ усилил надзор за кредитными организациями. На период с 2014 по 2017 год пришелся пик отзывов лицензий у банков — так устранялись слабые и недобросовестные участники. В результате баланс в системе сместился в пользу государственных банков, прежде всего из-за их доступа к мерам государственной поддержки. Они стали too big to fail — «слишком большими, чтобы пасть», а их размер не позволяет сформировать условия для развития конкуренции в секторе.

Попытки установить долгосрочные правила игры становились жертвами последующих кризисов и ручного управления. Канули в Лету «бюджетное правило»[115], которое страховало бюджет от зависимости от цен на энергоносители, порядок инвестиций из Фонда национального благосостояния, чтобы за средствами фонда не выстраивалась очередь из госкапиталистов или зарубежных «друзей режима», обязательства не менять налоговые ставки раз в шесть лет…

Так, ради наполнения бюджета правительство вводило дополнительные сборы с нефтяников и «Газпрома» в 2017-м[116], пошлины на импорт станков и оборудования, утилизационный сбор в 7 % на средства тяжелого машиностроения; инвестиционный сбор (25 %) в морских портах[117]. В 2018 году правительство предприняло попытку изъять неналоговыми методами так называемую сверхприбыль у металлургических и химических компаний[118].

Примечательно, что эти годы приходились на период посткризисного восстановления, то есть никакой необходимости в экстренных решениях не существовало. Однако сказывалась привычка действовать вручную, минуя институциональные механизмы. Со времен кризиса 2014–2015 годов экономические власти так и не сумели выйти из режима ручного управления.