Чтобы лучше оценить масштабы шока от начала войны, следует вспомнить, каким было экономическое самочувствие России в начале 2022 года.
К 24 февраля государство подошло в хорошей форме: ВВП в первом квартале увеличился на 3,5 % в годовом выражении, зарплаты граждан, кредитование и ипотека росли. Население, уставшее от ковида, активно тратило, восстанавливались туризм и перевозки. Безработица находилась на исторически низком уровне. Главными внешними рисками для России считались ужесточение денежно-кредитной политики развитыми странами, а также возможные новые штаммы коронавируса.
Военные действия против Украины и последовавшие за ними западные санкции в считаные дни изменили эту благоприятную картину. Отток средств из банковской системы за первые две недели войны превысил два триллиона рублей (более 23 миллиардов долларов). И власти, и обычные граждане спасали все нажитое, перекладывая из банков под матрасы: редкий случай слияния верхов и низов в недоверии к финансовой системе. Это типичное поведение людей в кризис. Советские травмы, связанные с национализацией вкладов и обесценением денег, оказались одинаково сильными и у чиновников, и у обычных людей.
Утекающие в прессу прогнозы экономического спада от 8 до 14 % ВВП в год сформировали тревожные ожидания экономического коллапса: казалось, что он буквально стоит на пороге.
Ответные действия Центробанка и правительства были молниеносными[79], и, как потом показало время и многочисленные оценки международных организаций, правильными с точки зрения спасения экономики. Власти отреагировали комбинацией запретов на вывод и физический вывоз валюты из страны для россиян и нерезидентов (иностранных компаний, пенсионных и хедж-фондов), обязательством для экспортеров продавать 80 % валютной выручки в течение трех дней после ее поступления на счета и закрытием биржи. Чиновники действовали буквально вслепую: поступающую в страну валюту и прогноз по выручке пересчитывали вручную, обзванивая экспортеров.
Повышение ключевой ставки сразу до 20 % — это ведро со льдом, которое остановило «набег на банки». Вслед за ЦБ коммерческие банки подняли ставки по депозитам: деньги стало выгоднее оставлять в банке под проценты, чем прятать под матрас. Резкий рывок ставки также послал сигнал рынку, что ЦБ готов к самым радикальным мерам. Ограничения на движение капитала в буквальном смысле заперли валютную ликвидность внутри финансовой системы России, поддерживая ее стабильность. Доступные правительству остатки резервов не пришлось тратить на выплаты убегающим из России нерезидентам. Отсутствие серьезных проблем в банковской системе и «заморозка» нерезидентов не дали экономике завалиться на бок. Это также стабилизировало ожидания внутри России: появилась надежда, что можно выдержать экономический натиск.
Обратная сторона этой краткосрочной победы — ограничения на движение капитала, отказ от которых Эльвира Набиуллина раньше называла своим важным достижением. Ограничители, от которых более десятилетия пытались избавиться, превратились в защитный периметр финансовой системы, сохраняющийся и сейчас, когда я заканчиваю эту книгу. По мере необходимости возможно ужесточение или ослабление, но на их отмену, пока «заморожены» российские резервы, власти вряд ли пойдут. Фактически ЦБ и Минфин ввели экономику в искусственную кому.
Примечательно, что для властей предержащих самыми страшными в тот момент оказались не расширяющиеся санкции США и Европы, а запрет родного Центробанка снимать со счетов валюту. «Телефон разрывался: сенаторы, депутаты, губернаторы просили помочь и отдать деньги со счетов. Я говорил: “Принесите разрешение от Набиуллиной, и тогда все отдам”», — вспоминает госбанкир.
Еще в начале марта была надежда, что боевые действия не продлятся до конца месяца. Артикулировалась уверенность, что можно будет вернуться к прежнему образу жизни, а поставки недостающих товаров восполнятся через Китай и Индию.
За первый месяц военного конфликта не случилось массового исхода не только чиновников и государственных менеджеров, но и крупного бизнеса. Как и представители власти, предприниматели или молчали, или в лучшем случае ограничивались нейтральными фразами, что они за мир. Так, ветеран американских санкционных списков, миллиардер Олег Дерипаска назвал войну «безумием», нефтяной гигант «Лукойл» робко призвал прекратить войну. Вот, пожалуй, и все.
И бюрократы, и бизнесмены избегали даже неформального общения по теме войны. «Все ждали репрессий, и они, в общем-то, наступили».
Показательны в этом смысле истории главы «Аэрофлота» Михаила Полубояринова и основателя лоукостера «Победа» Алексея Калмыкова. Последнего угораздило[80] 22 февраля улететь на праздники в Европу. В день вторжения его в стране не оказалось. Об отсутствии топ-менеджера в России после 24 февраля написали телеграм-каналы, близкие к администрации президента.
В принципе, он был в своем праве: не существует такого нормативного акта, который прямо предписывает СЕО частной компании находиться в России. Но информация об отсутствии топ-менеджера была считана однозначно: это предательство. Спустя девять дней после вторжения Калмыков покинул свой пост[81].
Ненамного дольше продержался в кресле Полубояринов. В ответ на вторжение в Украину Евросоюз закрыл воздушное пространство для российских авиакомпаний (Росавиация в качестве контрмеры немедленно закрыла небо для европейских самолетов). ЕС также запретил поставку и лизинг авиатехники в Россию, ее страхование и обслуживание. Для «Аэрофлота», как и для других российских авиакомпаний, чей авиапарк состоит преимущественно из самолетов европейских и американских производителей Airbus и Boeing, это был мощный удар под дых. Более того, российская авиакомпания не владела самолетами напрямую, они находились в лизинге. Лизингодатели уведомили «Аэрофлот» и другие авиакомпании о прекращении договоров перестрахования и потребовали вернуть самолеты, что авиаторы трактовали как запрет на полеты.
«Я помню, 26 февраля, в субботу, Минтранс собирает совещание, и туда приходят представители всех авиакомпаний — абсолютно растерянные, не понимая, как жить дальше. И я такая же растерянная среди них…» — вспоминала в интервью Forbes Woman акционер S7 Татьяна Филева[82].
В Минтрансе обсуждали вечную тему: что делать. Предлагали в качестве основных вариантов попытаться договориться с лизинговыми компаниями, например, о возможном выкупе самолетов; «заземлить» самолеты в России на время переговоров, учитывая издержки за простой в структуре лизинговых платежей. Прозвучала и блистательная идея сослаться на форс-мажор и оставить самолеты себе, переведя их в российский реестр, то есть, по сути, национализировать. На этом варианте, самом невыгодном для авиакомпаний, но крайне патриотичном в глазах Путина, настаивал министр транспорта Виталий Савельев, в недавнем прошлом глава «Аэрофлота», страшно обиженный на Запад за санкции. Обида перерастет в личную после попадания в санкционные списки ЕС.
А вот Полубояринов, лидер отрасли (тоже, между прочим, потом подпавший под санкции), предлагал договариваться, рассказывал мне участник совещания. Ведь все еще сохранялась надежда, что военный конфликт быстро завершится и санкции, по крайней мере в части авиации, отменят. Часть участников совещания отдавала себе отчет, что эскалация через «заземление» повлечет юридические последствия в британских судах и вряд ли закончится чем-то хорошим для российских авиакомпаний. «Мы не контролируем многие решения, они принимаются на других уровнях», — признавалась Филева.
Совещание переросло в спор и закончилось отставкой СЕО национального перевозчика, а в медиа вскоре слили информацию о якобы отъезде Полубояринова из страны. «Так бывает, что люди не могут в стрессовых условиях просто работать. Есть условия мирного времени, а стрессовые условия требуют принятия решений очень быстрых и здесь промедление невозможно. Он тоже для себя принял решение, что он не сможет сдерживать процесс. Но он будет работать в одной из российских компаний заместителем, он никуда не исчез», — комментировал его отставку Савельев[83].
Фактически Полубояринов именно что исчез. Спустя год он высадился где-то глубоко в контуре «Ростеха»[84], что в российской системе статусов означает сильное понижение.
Эти истории продемонстрировали чиновникам и бизнесменам модель «правильного» патриотического поведения. «Правильность» заключалась в том, чтобы не перечить начальству, изобретая компромиссы с Западом, иначе можно лишиться должности, статуса, привилегий… и даже свободы.
С началом войны практически прекратилось и сотрудничество между университетами и исследовательскими организациями: студенческие и научные обмены, совместные образовательные программы, общие проекты были в лучшем случае приостановлены, но чаще просто закрыты. Московская высшая школа социальных и экономических наук, знаменитая Шанинка, известная не только блестящим образованием и сотнями публикаций в академических журналах, но и своей верностью либеральным ценностям, продемократическим и антивоенным настроем, одной из первых получила письмо от британских партнеров вуза о разрыве сотрудничества.
«У нас были переговоры о запуске совместной магистерской программы, мы ездили к ним, они ездили к нам, с ними уже был опыт сотрудничества по программам Liberal Arts на бакалаврском уровне, но это был скорее обмен опытом. Запуск совместной магистратуры сначала затянулся из-за ковида. Но у нас на весну 2022-го был запланирован методический семинар онлайн, и на него уже был выделен бюджет в Шанинке. В начале марта 2022-го пришло сдержанное письмо, что all UK universities have been asked to review their Russian collaboration и их приоритет теперь — украинские университеты».
Банк международных расчетов — международная структура и исследовательская организация, исполняющая роль своеобразного «банка центральных банков», — прекратил предоставлять России доступ к своим услугам, мероприятиям и библиотекам[85]. Параллельно западные университеты и различные международные организации один за другим сообщали российским партнерам о разрыве сотрудничества: одни выражали сожаление, другие делали это открыто враждебно, многие ограничивались короткими и сухими уведомлениями о приостановке всех контактов.
Личные связи сошли на нет значительно позже. «Это безумие должно скоро закончиться. Встретимся в Петербурге в июле — обсудим. Наши тоже перегибают палку», — говорилось в сообщении европейского чиновника российскому коллеге. «Скорей бы они договорились и настал мир», — писал тот в ответ.
Однако и тут приходилось вести себя аккуратно. Сообщения поддержки от зарубежных друзей внутри России почти не пересылали с помощью мессенджеров, а показывали на экране при личных встречах. Люди боялись, что «всемогущая» ФСБ узнает о контактах, которые им хотелось сохранить в расчете на то, что разрыв с Западом — как минимум не навсегда.
К середине марта о внутрироссийских противниках войны высказался Владимир Путин, назвав их врагами и предателями. «Они [западные страны] будут пытаться делать ставку на так называемую пятую колонну, на национал-предателей, на тех, кто зарабатывает деньги здесь, у нас, а живет там», — заявил президент 16 марта[86]. И чиновники, и бизнесмены прекрасно считали сигнал: не антивоенно настроенное население, не сторонников Алексея Навального имел в виду Путин, а их самих. Он недвусмысленно предложил определиться.
А мощнейшая пропаганда, задействованная буквально с первых часов войны, помогала лидеру создать контекст. Прокремлевский ВЦИОМ опубликовал опрос, согласно которому решение о проведении специальной военной операции России в Украине скорее поддерживают 74 % граждан России — по сравнению с 25 февраля доля поддерживающих выросла на девять процентов[87]. Такие данные формировали иллюзию, будто большинство россиян действительно одобряют пожар войны.
Основной вопрос, который встал перед бизнесом, — как вообще продолжать работать и поможет ли государство, если ситуация в экономике скатится в полномасштабный кризис?
Но если что в Кремле и умели, так это — бороться с кризисами.