С «административными барьерами» так или иначе сталкивались все три последних (и лучших) пьесы Вампилова – «Старший сын», «Утиная охота», «Прошлым летом в Чулимске».

Отрывки из «Утиной охоты» ещё в 1967 году напечатали иркутская «Советская молодёжь» и ангарское «Знамя коммунизма», вскоре пьесу зарегистрировали в литчасти Театра имени Ермоловой. Всю пьесу напечатал – не без трудностей – альманах «Ангара» в № 6 за 1970 год[57]. Но вот в театр она пока пробиться не могла.

Вампилов читал «Утиную охоту» худсовету Иркутского драматического театра. Геннадий Машкин вспоминал: «…Поднялся самый знатный старичок с бакенбардами, багровым носом и галстуком-бабочкой.

– Нет, не Шекспир перед нами, далеко не Шекспир! – произнёс он роковые слова».

Женщина: Я надеюсь, что этот Шекспир возьмёт свои слова обратно.

Геннадий Машкин: «– Маяков нет! – забасил известный актёр, который играл всегда исключительно героев положительного плана. – Где маяки, хочется спросить молодого автора?

– Так моя вещь не про море, – с наигранной растерянностью ответил Вампилов. – Это же про утиную охоту…

– Вот и охотьтесь в другом месте на здоровье, молодой человек!»

Герои пьесы – Зилов, Саяпин, Кушак – работают в Центральном бюро технической информации. «Надо же было такому случиться, что в Иркутске в то время было всего лишь одно такое бюро, точно с таким же названием[58]. И сотрудники этой замечательной организации… закипели благородным возмущением, налились гневом… Письмо возмущённых сотрудников Бюро технической информации было передано в обком, там заинтересовались этой отнюдь не технической информацией, – вспоминал Марк Сергеев. – Меня, как редактора альманаха и автора предисловия, пригласил Антипин[59]… Жалобщикам было отвечено, что Вампилов не имел в виду Иркутск и, конкретно, тех людей, которые приняли пьесу на свой счёт. Но… ангелы из Бюро технической информации послали донос повыше – аж в ЦК КПСС!»[60]

Первый спектакль по «Утиной охоте» вышел только в 1976 году, когда Вампилова давно не было на свете, – в молдавском театре «Лучафэрул», в постановке Вениамина Апостола, на молдавском языке. Союзным республикам позволялось большее? Или же «на местах» работали более инициативные режиссёры, чем маститые и привередливые столичные постановщики? Так или иначе, иркутский драматург прорывался к зрителю с национальных окраин – с Балтики и Днестра. В том же году «Охоту» поставят в Риге – теперь уже на русском. В 1979 году пьесу поставит во МХАТе Олег Ефремов и сам сыграет Зилова. Тогда же спектакль Владимира Андреева выйдет в Театре имени Ермоловой, а Виталий Мельников снимет по «Утиной охоте» телефильм «Отпуск в сентябре» с Олегом Далем, который, впрочем, выпустят на экраны только в 1987 году.

Порой приходится слышать, что Вампилов был едва ли не диссидентом, что его запрещала цензура…

Реальность, как обычно, – и сложнее, и проще.

Много ли мы знаем случаев, чтобы пьесы молодого провинциального драматурга сразу же ставили театры, да ещё столичные? Кому было пробиться легче – и в советское время, и сейчас, когда цензуры вроде бы нет?

Пожалуй, только на долю вампиловского ровесника Геннадия Шпаликова выпал громкий и ещё более ранний успех. Уже в начале-середине 1960-х по его сценариям были сняты культовые ленты – «Застава Ильича» Хуциева, «Я шагаю по Москве» Данелии, «Я родом из детства» Турова. Заметим здесь же, что Шпаликов – москвич; в нашей центростремительной стране прославиться, живя в Иркутске, объективно сложнее.

Да, при жизни Вампилова «Утиную охоту» не поставили, к тому же её героя Зилова никак не назовёшь образцовым советским человеком. Но слишком уж короткой оказалась жизнь драматурга. Киноповесть Шпаликова «Девочка Надя, чего тебе надо?» тоже не дошла до экрана, из чего не следует, что эталонный шестидесятник Шпаликов – диссидент.

Здесь можно порассуждать об отношении Вампилова, в пьесах которого нет слов «социализм», «коммунизм», «капитализм», «Ленин», «партия», к советской власти. У него были расстреляны дед и отец – но едва ли возможно найти в его текстах хоть что-то по-настоящему крамольное. Кажется, он, оттепельный комсомолец, вообще не задумывался над природой власти. Он размышлял о другом – не о «нарушениях прав человека» или «тоталитаризме». Он слишком хорошо понимал, что ад заключается в самой душе человека, а не в политике партии. Вампилов не бывал за границей и всерьёз о ней не думал – как и Шукшин, который, немало поездив по заграницам, не пустил их ни в один из своих рассказов. И Вампилова, и Шукшина решительно невозможно представить эмигрантами.

Если говорить о «демократическом» и «почвенническом» лагерях советской литературы, то Вампилов очевидно ближе ко второму из них. При всём драматургическом новаторстве он принадлежит к почвенническим кругам – и по местожительству, и по духу, и по кругу общения, от Распутина до Рубцова (вот и Владимир Лакшин говорил о духовном родстве Вампилова не с драматургами-ровесниками, а с прозаиками – Фёдором Абрамовым, Василием Беловым, Борисом Можаевым). По свидетельству писателя Дмитрия Сергеева, Вампилов прохладно относился к Вознесенскому. Владимир Скиф добавляет, что Вампилов вообще не испытывал восторга перед «эстрадными» поэтами. Любил Тютчева, Блока, Павла Васильева, увлекался «тихой лирикой». Не делал культа из модных тряпок, чем грешили многие шестидесятники. Невозможно представить себе, например, Вампилова, отправляющегося в заграничный вояж по линии культурного обмена и привозящего оттуда чемоданы джинсово-дублёночного барахла для сдачи в давно облюбованный комиссионный магазин. Столь же трудно вообразить Вампилова, пришедшего на премьеру своей пьесы в «евтушенковском» наряде, который пламенеющей крикливостью красок заставил бы начальника пожарной охраны театра сломя голову броситься к огнетушителю. Но при этом Вампилов, от рождения наделённый безупречным чувством вкуса и меры, не позволял себе ни артистической небрежности в одежде, ни полного безразличия к внешнему облику. Равнодушие Вампилова к целенаправленному поиску заграничного ширпотреба засвидетельствовано, в частности, иркутским прозаиком Дмитрием Сергеевым, вспоминавшим, что драматург «покупал то, что предлагали наши универмаги, не гоняясь за джинсами и замшевыми куртками, мода на которые началась ещё при его жизни». Похоже, однако, что из советского магазинного ассортимента, не всегда, кстати, угнетающе скудного, Вампилов умел выбрать такие вещи, которые не слишком искушённым в «дендизме» людям казались чем-то из ряда вон выходящим, эксклюзивным.

Писатель Евгений Суворов, познакомившийся с Вампиловым ещё тогда, когда тот принёс свои первые рассказы в «Советскую молодёжь», так описывает совместный поход с драматургом в совсем недавно открывшийся иркутский ресторан «Арктика» (они отправились туда в двенадцать часов дня, чтобы продолжить и закрепить только что состоявшееся знакомство): «Саша уверенно заказал по сто граммов водки, холодную закуску и второе. Я заранее смирился с выговором за невыполнение срочного задания. За два с половиной года это у меня уже четвёртый будет, мысленно подсчитал я, конечно, строгий и, может быть, с последним предупреждением. Саша поинтересовался, уж не переживаю ли я, что раньше времени ушёл на обед. Я знал, что меня ещё не выгонят из редакции, но четвёртый выговор обеспечен, и сообщил об этом Саше. Он тут же меня успокоил:

– У хорошего работника должен быть выговор.

– Но не четыре же?

– Да, четыре – многовато, – согласился Саша, довольно-таки умело разливая водку по маленьким рюмочкам, и произнёс какой-то подбадривающий тост. Я тоже его утешил, когда мы выпили по второй и последней рюмочке:

– Я рассчитаюсь, я всё-таки работаю…

Саша серьёзно посмотрел на меня.

– Думаешь, если студент, то у меня денег нет? Ошибаешься, – и он коротким жестом потрогал деньги в нагрудном кармане довольно-таки модной по тем временам куртки, из-под которой виднелась тоже модная клетчатая рубашка. Позднее он мне подарил точно такую же со словами: „Корреспондент молодёжной газеты хоть немного должен быть модным“. Я его развеселил своим ответом: „Как же я стану модным, если учусь заочно?“»

Отметим, что в этой мемуарной зарисовке, лишённой, к счастью, сусально-агиографического золота, Вампилов предстаёт не только модным студентом и опытным разливальщиком спиртных напитков, но и человеком бескорыстно-щедрым, далёким от меркантильности. Добавим, что Евгений Суворов уже во время первой встречи с Вампиловым хорошо почувствовал присущее ему единство жеста, мысли и поведения. Знал ли мемуарист афоризм Бюффона: «Стиль – это сам человек», установить нельзя, но на вопрос, талантливы или нет принесённые Вампиловым в редакцию «Советской молодёжи» рассказы, он ответил себе так, как это бы сделал рьяный последователь знаменитого французского учёного и писателя: «…Человек, так умеющий держаться, так смотреть, так говорить, не может написать плохой рассказ».

Вообще-то я уверен, что стиляг никаких нет. Есть модники, шалопаи, жулики, нахалы… а стиляг нет. Отрицание авторитетов, желание пожить в своё удовольствие, перепродажа модных вещей – всё это, конечно, не оригинально, не ново, и сводится в конце концов к мелкому хулиганству. А все эти ценители и коллекционеры плохой эстрадной музыки, разные Бобы Бондаренко и Джоны Сапожниковы – это же только смешно и пошло.

Если арестанты стремятся на свободу, значит, свобода есть.

Имя Вампилова оказалось связано с диссидентскими кругами, как ни странно, уже после его ухода из жизни. В Иркутске в конце 1970-х появилось так называемое Вампиловское книжное товарищество. Его участники читали и распространяли «крамольную» литературу – от Платонова до Бродского, самиздатом выпускали альманах «Литературные тетради». В 1982 году Вампиловское общество разогнали, его организатор и вдохновитель Борис Черных, «лидер иркутской комсомольской фронды», был осуждён за антисоветскую агитацию и пропаганду на пять лет. Отбывал наказание под Пермью, в 1987 году был освобождён, в 1990-м реабилитирован. Публиковал прозу и публицистику, жил в Ярославле, в 1997 году перебрался в родное Приамурье. Работал советником губернатора Амурской области по вопросам культуры, выпускал газету «Русский берег», умер в 2012 году в Благовещенске.

Другая попытка притянуть имя Вампилова к диссидентской проблематике предпринята в фильме «Облепиховое лето» Виктора Алфёрова по сценарию Ольги Погодиной-Кузминой о последнем периоде жизни Вампилова. «Идеология проста: и Вампилов, и косвенно Рубцов – жертвы ожившего с окончанием оттепели дракона сталинизма, – пишет об этой картине критик Михаил Трофименков. – О драконе в нервическом припадке вещает не очень внятный и, безусловно, неадекватный гэбэшник Дима (Сергей Агафонов). Дескать, помнишь, как встретил на вечеринке в Москве поэта Юру: так вот, это диссидент Галансков, его посадили. Пижон Юра, в свою очередь, напоминал участникам вечеринки о печальной судьбе Синявского и Даниэля. Вся надежда на вас, писателей, бредит Дима, только вы можете что-то изменить. Если бы Вампилов не утонул, он попытался бы что-то изменить и его бы посадили, так, что ли? Дима, окстись. Какой диссидент из этого Вампилова… Ещё нелепее попытка навязать диссидентство Рубцову».

В последние годы Вампилова всё-таки «распробовали», несколько московских и ленинградских театров репетировали его пьесы, но вмешалась судьба. Драматург погиб за два дня до своего тридцатипятилетия; по нашим временам – пора дебюта, «молодой литератор». Тем не менее в конце короткой жизни он не мог не чувствовать своего подлинного успеха, начала своей славы. Считать Вампилова мучеником, распятым или по крайней мере не понятым косным советским обществом, – значит не понимать феномена Вампилова, не знать его жизни, не уважать его собственных взглядов.

Если же отбросить эмоции, то советской критике, советскому театру и советской системе управления культурой можно предъявить только две претензии. Первая – при жизни Вампилова они так и не смогли полностью понять уровень его дарования, осознать, что Вампилов – это безусловный классик русской драматургии. Однако претензия такого рода почти бессмысленна, потому что история мировой литературы наглядно демонстрирует: признание заслуг часто приходит через много лет после завершения земной жизни того или иного поэта, прозаика, драматурга…

Вторую претензию попробуем сформулировать так: советские институции, призванные регулировать взаимоотношения художника и общества, были абсолютно заидеологизированы и в своём внутреннем «уставе», спущенном, естественно, сверху, от властей предержащих, руководствовались весьма абсурдными установлениями. Но требовать от системы, изначально имеющей неправильные «настройки», правильного реагирования на внешние вызовы по меньшей мере странно. Следовательно, привлекать Министерство культуры СССР к ответу за создававшиеся Вампилову трудности можно только в порыве праведного негодования: в своей деятельности оно подчинялось исключительно собственным законам и почти не выходило за их пределы. Многоликие сапетовы и мирингофы, осложнявшие путь вампиловских пьес к сцене, не могли быть заменены когортой мудрых людей с безупречным эстетическим вкусом не потому, что таких людей не было, а потому, что для управления советской культурой требовались именно сапетовы и мирингофы. Естественно, главным в такой ситуации для Вампилова было не победить в схватках с ручными псами совминкульта, в родословной которых сплошь и рядом числились ещё рапповские бойцовые «писателедавы» наподобие Леопольда Авербаха или Владимира Ермилова, а сохранить собственное достоинство и желание идти в литературе выбранной дорогой.

Любые попытки приспосабливать тексты Вампилова для решения сиюминутных политических задач (например, книга искусствоведа Бориса Сушкова, вышедшая в 1989 году, начиналась так: «Звезда Александра Вампилова всё ещё скрыта от нас и тускло мерцает в тумане перестройки… Без опыта… театра Вампилова нам эту перестройку не совершить») выглядят несостоятельно и наивно.

Дело не только или не столько в цензуре, которой могли не понравиться герои вампиловских пьес. Дело в том, что к постановкам Вампилова были не готовы даже самые прогрессивные режиссёры, – слишком сильна инерция привычного, опробованного.

Драматург, педагог Николай Кладо: «…Драматургия театра долгое время считалась самой канонической формой драматургии… Любыми путями утверждалась незыблемость системы Станиславского… МХАТ считался примером незыблемого канона для отбора пьес… Взлёты фантазии Вампилова не находили поддержки, его усиленно толкали на обычный, проторённый путь». Он же: «Театр Вампилова – сегодня реальность, но ощутили её даже многие ведущие деятели театра и драматургии с опозданием».

Режиссёр Олег Ефремов (в 1956–1970 годах художественный руководитель театра «Современник», после – МХАТа) при жизни Вампилова его не ставил. Позже он самокритично и откровенно напишет: «Его боль, его гнев, его исповедь… казались провинциальной экзотикой… Вид истины очень часто оказывается неприглядным и неприятным, как зрелище новорождённого младенца. Но это – истина, и она должна войти в мир. Мы прозрели не сразу… Пьесы Вампилова в 60-е годы в „Современнике“ у многих не вызывали интереса. Играли Розова, Володина, мечтали уже о „Гамлете“, а „завтрашнего“ драматурга – просмотрели. Специально это отмечаю, потому что очень распространено мнение, что пьесам Вампилова мешали… некоторые не в меру ретивые чиновники. К сожалению, мешали и стереотипно устроенные наши собственные мозги, наше, художников театра, сознание того, что все истины уже известны. Стандартность театрального мышления сильнее всего сказалась в истории с „Утиной охотой“. Наши отношения с лучшей пьесой Вампилова – поучительный урок. Когда пьеса была напечатана, возникло долгое молчание. У критиков не нашлось ни одного слова, чтобы объяснить природу появления такого персонажа, как Зилов». Прошло всего несколько лет после гибели Вампилова – и вот как писал тот же Ефремов: «Наша сцена сегодня живёт во многом под знаком Вампилова…»

Критик Владимир Лакшин: «Когда появился Вампилов, фаворитами в театральном репертуаре были Виктор Розов, Алексей Арбузов, и их успех был заслужен. Сами эти драматурги пришли в театр как рыцари сценической новизны… Драматургия Вампилова, возникшая на их плечах, была и к ним полемична, как полемично всякое чреватое новизной искусство. Правда „Утиной охоты“ оказалась жёстче, резче, неоспоримее добросердечного правдоподобия пьес „В добрый час!“ или „В поисках радости“. А Сибирь Вампилова, Сибирь таёжного Чулимска куда несомненнее условной Сибири „Иркутской истории“».

Актёр, режиссёр Олег Табаков: «Новое всегда пугает, любого человека… А если это новое разрушает стереотип твоего представления о том, какова должна быть драматургия, а предшественниками были Розов, Володин, Штейн, Шток, театр был не готов, просто эстетика существовала в театре другая… Вампилов опережал время, я не знаю на сколько там, на 25 лет или на 50 лет, но он опережал время, это явно».

Писатель Валентин Распутин: «…Он был уверен в себе, и, конечно, его обижало, что всё это тянется долго. Ведь ему все обещали, тот же Олег Ефремов, он потом уже в воспоминаниях пишет, что никто нам не мешал, никакая цензура не мешала, если бы захотели – поставили Вампилова, мы сами чего-то всё ждали. И Дина Морисовна [Шварц] из БДТ то же самое говорила, что, если бы Товстоногов захотел поставить – он бы поставил Вампилова, а тоже всё время чего-то ждал. Когда ссылаются на цензуру, – ну да, цензура была… Но тут больше всё-таки – сами режиссёры. Им казалось – молодой ещё, пусть подрастёт».

Критик Владимир Бондаренко: «Столица не желала знать такой глубинной русской национальной драматургии. Ей нужны были пьесы Шатрова и Радзинского, её привлекали гниющие фиги в кармане». Писатель Геннадий Николаев: «Сначала не поняли „Утиную охоту“, затем ещё более не поняли „Прошлым летом в Чулимске“». Искусствовед Елена Стрельцова: «То был слишком затянувшийся период привыкания к… слову Вампилова». Владимир Андреев, в 1970–1985 годах – главный режиссёр Театра имени Ермоловой, в 1985–1988 годах – Малого театра: «Теперь [в годы перестройки] многим кажется даже странным, что в своё время приходилось воевать за постановку пьес Вампилова. Были люди, не желавшие пускать его на сцену, считавшие его чуть ли не врагом социалистического реализма».

Миф о запретности Вампилова сродни мифу о запретности Высоцкого, который выступал по всей стране и за её пределами, гастролировал, снимался и пел в кино. Главные роли, включая Гамлета, в моднейшем столичном театре на Таганке, слава автора-исполнителя песен… Он дружил с сильными мира сего, ему позволялось то, что не позволялось другим. Но миф о «гонимости» и «затравленности» оказался весьма живучим, хотя объективных оснований для него немного – разве что несколько критических публикаций 1968 года. Единственное, чего хотелось Высоцкому и чего у него не было, – это публикации стихов и членства в Союзе писателей. Но едва ли публикациям его «некрамольных» стихотворений так уж сильно препятствовала цензура, пропускавшая его песни в фильмы и спектакли. Скорее – тот же случай, что и у Вампилова: ревность литфункционеров и редакторов, недоверие и настороженность по отношению к непривычной манере и интонации…

Может быть, к тому же Шпаликову успех пришёл слишком рано – и он себя буквально сжёг, споил, повесился тридцатисемилетним. Изучая жизнь Вампилова, ничего подобного не видишь: жил, работал, развивался, к своим тридцати пяти годам не собирался ни спиваться, ни вешаться, пусть и толкая порой к этому своих героев. «У него-то самого никогда не было в мыслях уйти до срока с праздника земного бытия», – говорил Владимир Жемчужников. «Достоинство каждого успеха в том, что он приходит к тебе, когда тебе на него наплевать. Тогда ты стараешься идти дальше и не теряешь достоинства. Если же успех к тебе пришёл рано, когда он тебе нужен и тебе на него не плевать, – тогда тебе крышка как человеку и как литератору», – писал Олег Куваев (напрашивается параллель между названиями его повести «Весенняя охота на гусей» и вампиловской «Утиной охоты»; да и вообще между ними, как мы уже отмечали, множество перекличек – и в биографиях, и в творчестве[61]). Другой представитель «времени красного быка» Венедикт Ерофеев формулировал по-своему: «Всё на свете должно происходить медленно и неправильно, чтобы не сумел загордиться человек, чтобы человек был грустен и растерян». Ранняя прижизненная слава по плечу не каждому. Вот и уходят порой поэты, люди повышенной ранимости, дико преждевременно с нашей человеческой точки зрения – но, может быть, ровно вовремя с какой-то иной, запредельно высокой?

Так или иначе, пьесы Вампилова начали ставить ещё при его жизни – «Прощание в июне», «Старший сын», «Провинциальные анекдоты»… Другое дело, что его успех навсегда омрачён страшной, нелепой в своей преждевременности гибелью. Слава Вампилова оказалась по преимуществу посмертной.