Когда Вампилова спрашивали, о чём «Утиная охота», имея в виду не внешнюю канву, а глубинный смысл, он отвечал (в шутку ли, всерьёз?): «О природе».

Она действительно о природе – природе человека.

Наверное, поэтому, в отличие от предыдущих пьес Вампилова, «Утиная охота» почти не поддаётся пересказу. Можно, конечно же, из отображённых в ней событий выстроить связную фабулу, затем показать, что фабула эта не совпадает с сюжетом, но к пониманию характера и личности Зилова, главного героя пьесы, это нас вряд ли приблизит. По-настоящему важно в «Утиной охоте» не то, что в ней происходит (говоря так, мы не имеем в виду, что происходящее в ней не важно), а то, что происходящее пробуждает в сознании Зилова. Из того, что Зилов получает квартиру, изменяет жене, устраивает пьяный скандал, высказывая друзьям и сослуживцам всё, что о них в действительности думает, пытается покончить жизнь самоубийством и при этом всё время стремится на утиную охоту, для которой у него отведён целый отпуск, невозможно, пожалуй, сделать какие-то выводы метафизического характера. Почва для них подготавливается исключительно тем, что в «Утиной охоте» похмельная реконструкция вчерашних событий перерастает в попытку героя найти смысловое оправдание своему индивидуальному существованию. Образно говоря, пьеса Вампилова начинается под аккомпанемент песни Высоцкого «Ой, где был я вчера – не найду, хоть убей…», а заканчивается под звуки чтения эссе Альбера Камю «Миф о Сизифе», в котором поставлен фундаментальный вопрос философии: «Стоит или не стоит жизнь того, чтобы её прожить?»

Именно «запрятанность» в художественной структуре «Утиной охоты» не частных проблем начального периода застоя (были критики, всерьёз рассуждавшие о том, что конфликт между «бесквартирным, квартирным и квартирно-машинно-дачным» слоями общества[62] – один из основных в пьесе), а последних вопросов бытия и определяет многообразие её толкований.

Прозаик, драматург Ольга Погодина-Кузмина: «„Утиная охота“ всегда мне казалась мистической, загадочной. Это такой советский „Гамлет“ – все хотят сыграть Зилова».

Публицист Андрей Цунский считает, что в фигуре Зилова Вампилов предсказал «атомизацию общества» и расцвет «офисного планктона» – метафизического потомства Зилова.

Кто же такой этот самый Виктор Зилов, главный герой пьесы, породивший понятие «Зилов. ина», под которым понимается особая духовная болезнь поколения? Новый лишний человек? Живой мертвец? Олицетворение черноты и пустоты? Приспособленец? Лицемер? Советский Гамлет? Жертва эпохи? Обаятельный мерзавец? Романтический неудачник? Приговор поколению?

Распутин: «Этому мертвецу, поверьте, суждено долгое здравствование».

Любовь – это приятное заблуждение.

Не заглядывайте ему в душу – вам будет неприятно.

Лжёт каждый, а любят тех, кто лжёт лучше.

Не ищите подлецов. В основном подлости совершают хорошие люди.

Все люди кажутся иногда самыми отвратительными типами Достоевского.

Он полез, казалось, не в карман, а в самую глубину своей души и вырвал из неё рубль.

Водопад цинизма.

Людей без мировоззрения надо сажать в тюрьму.

Сюжет. Молодой человек взялся писать честный, беспощадный дневник. Понял, что почти невозможно, что это самоубийство, ужаснулся. Сжёг и весело, радостно отправился соблазнять чужую жену.

Мысль, высказанная этим человеком нечаянно, есть самая искренняя мысль.

В душе пусто, как в графине алкоголика. Всё израсходовано глупо, запоем, раскидано, растеряно. Я слышу, как в груди, будто в печной трубе, воет ветер.

Образцовый советский герой к чему-то стремился. Боролся с собой, природой, врагом. Добывал золото для страны, как у Куваева в «Территории», или хотя бы для себя лично, как в «Золотом телёнке» Ильфа и Петрова. Жил по принципу «бороться и искать, найти и не сдаваться», как каверинский Саня Григорьев. Понимал, как фадеевский Левинсон из «Разгрома», что нужно жить и исполнять свои обязанности, – и других вариантов просто нет…

Зилов не стремится, кажется, ни к чему. Даже на вожделенную охоту никак не попадёт. Соблазнить очередную наивную девушку и бросить, напиться и поскандалить? Мелковато. Он зарывает таланты, пренебрегает своими обязанностями, да и жить не особенно хочет. Но и застрелиться не может (по крайней мере, самоубийство ему не удаётся в рамках пьесы; ружьё висит на стене и даже снимается со стены, но так и не стреляет). В душе Зилова клокочет достоевский ад, но он ничего «такого» не делает, не идёт ни на преступление, ни на каторгу.

Условия для самоубийства у тебя есть. Тебе не хватает только теоретической подготовки. Читай Шопенгауэра, Достоевского, Кафку…

Неудивительно, что поначалу «Утиная охота» отпугнула ряд режиссёров. Писатель и публицист Арсений Замостьянов: «Уж слишком беспросветная жизнь закрутилась в этой пьесе из жизни достопочтенных инженеров из Центрального бюро технической информации…»

«У Вампилова нет ни одного случайного имени», – говорил Валентин Распутин. Откуда взялась фамилия Зилов?

Критики порой возводили её к ЗИЛу – неживая, мол, фамилия, «автомобильно-дорожная» (формулировка Елены Стрельцовой), – определяя Зилова как «оборотную сторону бездушного и рационального технократства».

Фамилия действительно кажется искусственной: что ещё за Зилов – почти что Камазов… Но это не личное изобретение Вампилова. Так, в Забайкалье есть посёлок Аксёново-Зиловское (если отвлечься от исторической правды и пофантазировать, то можно сказать, что название посёлка одновременно символизирует и взлёт идеологии шестидесятничества, воплощённой в творчестве Василия Аксёнова, и её же крушение, олицетворяемое образом главного героя «Утиной охоты»). Как питерское Автово не имеет отношения к автомобилям, а московские Химки – к химии, так и Зилов, похоже, возник не из ЗИЛа, а из самой забайкальской географии. Местные топонимы Вампилов, разумеется, прекрасно знал. Когда подумаешь об этом, Зилов сразу становится более живым, осязаемым, врастает в почву местного контекста.

Вампилов вообще куда более конкретен, чем может показаться. Он умел сочетать театральную условность с журналистской предметностью, ценил деталь. В той же «Утиной охоте» фигурирует церковь, превращённая в планетарий. Критики писали, что этот образ резонирует с происходящим в душе Зилова: снаружи одно, внутри другое, раздвоенность, фальшь… Всё это так – но образ не придуман, а взят из жизни: в марте 1950 года в здании иркутской Троицкой церкви открылся первый в Сибири и на Дальнем Востоке планетарий[63] (что ж, хоть так была сохранена её связь с небом).

Подобно многим другим нестоличным авторам, Вампилов прочно связан со своей восточносибирской конкретикой (как, допустим, и Шукшин, который и в Москве писал о своих односельчанах-сростинцах). Широкий читатель, конечно, далеко не всегда считывает эти нюансы, что совершенно естественно. Все ли знают, куда именно идёт с партизанским отрядом Левинсон из фадеевского «Разгрома» или что за Посёлок изображен в «Территории» Куваева, – да и так ли это важно? Но, что интересно, маршрут Левинсона чётко прослеживается по карте Приморья (только топонимы сменились – например, река Тудо-Вака после боёв КНР и СССР в 1969 году за пограничный уссурийский остров Даманский стала Малиновкой), а куваевский Посёлок – «зеркало» заполярного чаун-чукотского Певека 1950-х. Точно так же в рассказах алтайского уроженца Шукшина вовсе не случайно повторяются фамилии Байкаловы, Любавины и Расторгуевы: он писал не об абстрактных, а о вполне определённых местах и людях.

Вопрос можно поставить и так: насколько вообще адекватно наше прочтение того или иного автора, если мы не владеем локальным контекстом? Земляк, товарищ и ровесник Вампилова Валентин Распутин однажды сказал о «восторженном непонимании» творчества иркутского драматурга. Эту распутинскую формулировку вполне можно применить и к случаю Зилова.

Аксёново-Зиловское – посёлок городского типа в Чернышевском районе Забайкальского края. До 1930 года он назывался Зилово[64], здесь же находится одноимённая железнодорожная станция. Своим появлением в 1908 году посёлок и обязан железной дороге. В 1918 году на станции Зилово стоял штаб Забайкальского фронта Красной армии под командованием Сергея Лазо, двумя годами позже его сподвижник по партизанской борьбе Александр Булыга организовал в Зилове первую комсомольскую ячейку. Литературных аллюзий вокруг станции, как видим, хватало и до Вампилова: район не случайно зовётся Чернышевским (автор «Что делать?» в 1864–1871 годах отбывал наказание на забайкальской каторге), а упомянутый комиссар Булыга – это будущий писатель Александр Фадеев.

В честь кого именно названа станция Зилово – сказать сложно. Зиловы – старый дворянский род, ведущий начало с Тевтонского ордена. Это немецкая фамилия – Зеелоф/Seelhof (сражение за Зееловские высоты в апреле 1945 года, напомним, подготовило штурм Берлина), – оттого она и кажется русскому уху странной, как и, например, фамилия Фонвизин. Около полутысячи лет назад Зиловы перебрались в Россию, им было пожаловано дворянство, герб Зиловых попал в Общий гербовник дворянских родов Российской империи. Среди заметных представителей рода – офицер лейб-гвардии Преображенского полка Алексей Зилов (1798–1865), выпустивший несколько книг басен и стихов и активно участвовавший в масонском движении; физик, профессор Императорского Варшавского университета Пётр Зилов (1850–1921); поэт и прозаик Лев Зилов (1883–1937[65])… В тех или иных вариантах сохранилась фамилия, как легко предположить, и в Германии. Так, в 1960–1970-е был известен немецкий футболист Клаус-Дитер Зилофф (Sieloff).

Можно вспомнить и литературных персонажей, носивших ту же фамилию, что и вампиловский герой. Например, в «Автобиографической трилогии» украинского писателя Юрия Смолича (1900–1976) среди гимназических друзей повествователя фигурирует Ваня Зилов. В рассказе Александра Исбаха (1904–1977) «Песок», действие которого относится к периоду Гражданской войны, артиллерийский техник Зилов демонстрирует исключительную отвагу, вызываясь обезвредить неразорвавшийся снаряд.

Небольшую станцию в Забайкалье на главном ходу Транссиба, по-видимому, нарекли в честь одного из тех самых обрусевших тевтонских рыцарей Зиловых. Сложно сказать, чем руководствовался Вампилов, давая своему герою эту необычную фамилию. Но не случайно же он выбрал именно её?

Если принять во внимание немецкие корни Зиловых, возникает дополнительный смысл: Виктор Зилов – чужой среди своих, как бы иностранец. Но знал ли Вампилов об этом тевтонском бэкграунде?

В иркутской прессе ходит и такая версия (в каждом регионе ветвятся свои мифы, доверять которым безоговорочно нельзя, но отмахиваться от них тоже не стоит). Оказывается, до сих пор в Иркутске известны несколько Зиловых, в том числе доктор физико-математических наук, Сергей Зилов и доктор же, только биологических наук Евгений Зилов. Их отец Анатолий Рудольфович Зилов (1933–1998) будто бы и стал прообразом героя «Утиной охоты». В свою очередь, его отец Рудольф Карлович Зилов – потомок тех самых рыцарей – в Гражданскую воевал у «чёрных баронов»: сначала в войсках Врангеля, потом – в отрядах Унгерна (вот и ещё одна привязка к Забайкалью). Анатолий Зилов был человеком разносторонним: геолог, спортсмен, таёжник, картёжник, поэт… Знал Вампилова лично. Правда, в отличие от вампиловского персонажа этот Зилов был, как рассказывают в Иркутске, оптимистом, балагуром и душой компании. Так что, может быть, он лишь «одолжил» герою пьесы свою фамилию, но прототипом его считаться всё-таки не может (хотя и Зилов обладает способностью быть в центре внимания и играть «первую скрипку» в любой беседе)[66]. Ясно одно: Зиловых в Восточной Сибири – немало, и Вампилов совершенно точно не придумал эту запоминающуюся, останавливающую взгляд фамилию.

Эта фамилия – шифр. Такой же непростой, как непрост сам Зилов – человек, не сводимый к схеме «положительный – отрицательный», волнующий, мучающий других и себя… Живой.

Если Зилов и Саяпин[67] – фамилии, взятые из окружающей сибирской действительности, то Калошин, Наконечников, Сарафанов, Баохин в отличие от них выглядят придуманными и невольно отсылают то ли к Гоголю, то ли к Достоевскому…

Конечно, главным для Вампилова была не сибирская экзотика, а душа человека («Кажется, главный вопрос, который постоянно задаёт Вампилов: „Останешься ли ты, человек, человеком?“» – писал Распутин). Он – не краевед, а драматург, причём «всесоюзный» и даже мировой. И всё-таки одна из его заслуг лежит именно в этой – просветительской, так сказать, плоскости.

Мы слабо знаем нашу действительно необъятную страну. Вампилов «прописал» в большом искусстве и Зилово, и Черемхово, и соседний ангарский городок Свирск, который упоминает Зилов, – дав голос всем этим условным и безусловным чулимскам и кутуликам. И историю, и географию мы узнаём и знаем по большому счёту через литературу. Именно она даёт возможность почувствовать далёкие места своими, близкими – будь то катаевская Одесса, пусть и ставшая в 1991 году заграницей, бажовский Урал, распутинская Ангара, астафьевский Енисей, Певек Куваева и Уэлен Рытхэу. Если местности нет в хорошей книге, прочитанной и усвоенной страной, – считай, этой местности нет вообще. Допустим, Колыма в нашей литературе присутствует, – а кто знает Яну, Алазею или Оленёк, которые в Европе вполне тянули бы на статус «великих рек»? Волга впадает в Каспийское море, а куда впадает не менее грандиозная Обь или, скажем, Индигирка? Чёрное море описано вдоль и поперёк – а что у нас с Беринговым, Охотским, Японским? Культурное освоение территории не менее важно, чем военное, административное, демографическое, экономическое. В этом смысле остров Сахалин по-настоящему открыл и присоединил к России не моряк Невельской, при всём уважении к его геополитическим свершениям, а писатель Чехов. Приморье дооткрыл военный географ Владимир Арсеньев – не потому, что вычерчивал карты, а потому, что написал книги «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала», предназначенные для широкого читателя.

Когда тонут вампиловы, вместе с ними уходят под воду целые провинциальные атлантиды. Тем радостнее видеть, что и в наше время появляются большие нестоличные авторы, тщательно прописывающие свои любимые периферии в литературе: Алексей Иванов с Уралом, Михаил Тарковский с Енисеем, Роман Сенчин с Кызылом, Александр Кузнецов-Тулянин с Курильскими островами…

В начале «Утиной охоты» главному герою друзья в порядке жестокой (хотя, конечно, небеспочвенной) шутки присылают «большой, дешёвый, с крупными бумажными цветами и длинной чёрной лентой сосновый венок». На венке – надпись: «Незабвенному безвременно сгоревшему на работе Зилову Виктору Александровичу от безутешных друзей». Сам ли Вампилов придумал этот венок или взял его из жизни? А может, позаимствовал у прозаика-мариниста, энтузиаста джаза Сергея Колбасьева – и даже имя Виктор сохранил? В повести Колбасьева «Арсен Люпен», написанной в 1920-х годах, хулиганствующие гардемарины, скрываясь под именем Арсена Люпена (герой детективных книг Мориса Леблана), «троллили» нелюбимых преподавателей Морского кадетского корпуса. Вот один из эпизодов: «Арсеном Люпеном… овладел приступ бешенства. За два дня он натворил столько дел, сколько за всё время своей плодотворной деятельности. Его превосходительству директору прислал дешёвый венок из железных цветов с надписью на траурной ленте: „Дорогому и незабвенному Виктору Алексеевичу от А. Люпена“». Тут, конечно, возникает вопрос: а читал ли Вампилов Колбасьева, учитывая, что тот был в 1937 году арестован и вскоре расстрелян, из-за чего книги его до 1958 года не переиздавались? Впрочем, скорее всего, Колбасьев тут ни при чём. Согласно воспоминаниям Геннадия Машкина, Вампилов узнал о жестоком розыгрыше от «геологов Стенки» – товарищей-литераторов, что работали в полях. Оказывается, розыгрыш с венком имел место в одной из геологических партий Бодайбинской экспедиции. «…Вампилова необычайно задела история с венком… испрашивал подробности… искал встреч с участниками проделки…» – писал Машкин.

Размышляя о пьесах Вампилова, мы должны помнить о постоянно меняющемся контексте. Предположим, у Вампилова официант Дима, фигура по-настоящему зловещая, – большой человек, удачник, хозяин жизни.

Саяпин (об официанте). Смотри, какой стал. А в школе робкий был парнишка. Кто бы мог подумать, что из него получится официант.

Сегодня фигура официанта и социальный статус этой профессии воспринимаются совсем иначе. Кем бы теперь, интересно, Вампилов сделал Диму? Предпринимателем?

При публикации «Утиной охоты» в альманахе «Ангара» из цензурных соображений был вырезан фрагмент беседы о крабах.

Валерия. Крабы?.. Красота! Роскошь!

Кушак. Действительно, крабы теперь большая редкость.

Вера. А мне они не нравятся.

Зилов. Это потому, что ты их никогда не пробовала.

Кушак. А вот любопытная вещь. Лет пятнадцать назад в магазинах крабами были забиты все полки. Представьте, никто не брал.

Валерия. Не понимали.

Саяпин. Тогда многого не понимали. Жили как папуасы.

Зилов. Ну а теперь?

Саяпин. Что теперь? Теперь другое дело. Узнали, что почём, разобрались.

Зилов. Не говори. Теперь все дураки стали умными.

Кушак. М-м… Друзья, к чему этот разговор?

Саяпин. Да, не будем вдаваться в политику. Кому это надо?

В «ангарском» варианте разговор о крабах заканчивался после реплики Валерии: «Не понимали». Когда Александр Вампилов дарил знакомым номер альманаха со своей пьесой, он старательно вписывал вымаранные реплики от руки. Сегодняшний читатель может удивиться – что здесь крамольного, в этой беседе о крабах, и при чём тут политика? Но, случалось, дули и на воду.

По поводу популярности крабов Вампилов совершенно прав: в сухопутной стране, каковой долго считалась Россия (да, пожалуй, считается и доныне), морепродукты долго не могли по-настоящему распробовать. Процесс приучения русского человека к морской рыбе и прочим «морским гадам», начатый в 1930-х наркомом пищевой промышленности Анастасом Микояном, продолжается до сих пор. Не случайно в романе братьев Вайнеров «Эра милосердия», по которому Станислав Говорухин снял телефильм «Место встречи изменить нельзя», милиционер Шарапов свободно покупает крабовые консервы (действие, заметим, происходит в далеко не сытом 1945 году): «Я купил крабы позавчера в соседнем магазинчике – их продавали вместе с белковыми дрожжами без карточек, и весь магазин был заставлен пирамидами, сложенными из блестящих баночек с надписью „СНАТКА“ и „АКО“». Его коллега Жеглов рассуждает: «Конечно, краб – это не пища… Так, ерунда, морской таракан. Ни сытости от него, ни вкуса. Против рака речного ему никак не потянуть… Едой мы его признать никак не можем». Крабов, впрочем (в отличие от морской капусты или минтая), распробовали быстро, и уже в «Утиной охоте», как и несколько позже в «Иронии судьбы, или С лёгким паром!» Эльдара Рязанова и Эмиля Брагинского, они фигурируют как редкий деликатес и желанный дефицит…

Считается, что оттепель закончилась в 1968 году – вводом войск Советского Союза (и ещё четырёх стран Варшавского договора) в Прагу. Вампилов – драматург, угодивший ровно на слом эпохи. По формулировке Арсения Замостьянова, «поэт упадочного великолепия советской цивилизации». «Семидесятые – это время полутонов, неокончательных решений, колебаний. Наша „цветущая сложность“. Время скепсиса, пессимизма, часто свойственного неглупым людям. Ранимость, которая проявилась, когда жить стало полегче, – после войны, после разрухи», – пишет Замостьянов. Кажется, «Утиная охота» и завершила оттепель, открыв застой. Пьеса, даром что написана ещё в 1967 году, оказалась созвучна именно советским семидесятым с их потерей ориентиров и идеалов. Жить стало лучше, но не веселее; умы захватили скепсис и пессимизм. Люди получали новые квартиры, но уже не верили в обещанный Хрущёвым к 1980 году коммунизм, а в партию вступали не из идейности, а из конъюнктурности. Вслед за улучшением бытовых условий возникали новые желания, раньше казавшиеся ненужной роскошью, – машины, загранкомандировки… Нарождался «средний класс», расцветала новая буржуазия и даже де-факто новое советское дворянство. Общество всё прочнее садилось на потребительскую иглу, а так как благ никогда не хватает на всех, давний принцип «человек человеку брат» сменился другим – «человек человеку волк». Уже в «Утиной охоте» можно уловить предчувствие краха советской страны, произошедшего на рубеже 1980-х и 1990-х. Разочарование, ощущение бессмысленности, тупика… Именно из-за этих настроений позднесоветские годы были прозваны застоем, а не, к примеру, эпохой стабильности. В этом – психологические, социологические или даже метафизические основания последовавших за застоем перестройки и распада Союза (наряду, разумеется, с другими причинами – политическими, социальными, внешнеполитическими, личностными и так далее).

Человек человеку – Красная Шапочка.

Создают голодные – сытые разрушают.

Вот мы строим, лазаем в грязи, а построим город, положим асфальт, насадим тополей, и тогда приедут сюда они – с бабочками, в манжетах, будут разгуливать по главной улице, и стыдно нам будет ходить по ней в спецовках.

Идеи мы отстоим, но у нас не будет детей. Для кого тогда идеи? С человека, который знает, что у него не будет внуков, трудно спрашивать.

Текста «от автора» в пьесах – минимум. Это романное пространство обширно, как Сибирь, а в пьесе нужно уместить всё в лаконичные реплики – подлинная эквилибристика. Мысли автора прячутся между строк из соображений не цензурных, но жанровых. Хотя уже «Утиная охота» стремится переродиться из драматургии в прозу – ремарки удлиняются, тяжелеют, обретая фактуру прозаического «мяса»…

«Утиная охота» допускает множество трактовок – актёрских и режиссёрских. Взять хотя бы замечательный телефильм Виталия Мельникова «Отпуск в сентябре», поставленный по этой пьесе. Зилов, которого в этой ленте блестяще сыграл Олег Даль, – тяжёлый алкоголик в кризисе среднего возраста; хрупкий, изломанный, субтильный. Зилов Вампилова – здоровенный тридцатилетний парень без признаков возрастного кризиса («Зилову около тридцати лет, он довольно высок, крепкого сложения; в его походке, жестах, манере говорить много свободы, происходящей от уверенности в своей физической полноценности»); выпивающий, но вовсе не спивающийся. Неслучайно Зилова хотел сыграть Юрий Богатырёв, в итоге исполнивший в фильме Мельникова роль Саяпина, – пожалуй, он больше соответствует вампиловскому Зилову по внешним данным[68]. Зилов из «Отпуска в сентябре» – это Зилов Даля и Мельникова, а не только Вампилова.

Если же всё-таки попробовать развить тему алкоголизма как явления, отражающего время, то можно вспомнить, что почти одновременно с «Утиной охотой» Венедикт Ерофеев написал свою поэму «Москва – Петушки». Её герой никак не доберётся до Петушков, как Зилов – до заветной утиной охоты. В конце 1960-х Виль Липатов, известный своими деревенскими детективами о Фёдоре Ивановиче Анискине, хотя, конечно, не только ими, пишет совершенно жуткую повесть «Серая мышь», где деградация человеческой личности из-за пристрастия к алкоголю изображена с огромной художественной силой (интересно, что Липатов, как и Вампилов, имел бурятские корни).

Геннадий Машкин вспоминает: «Как-то мы слушали навязчивого молодого поэта, который сыпал стихами, словно из рога изобилия. Вампилов поднял руку на строчках, которые вроде не хуже и не лучше других:

– Всё, можешь больше не читать, – решил Вампилов. – Лучше не скажешь ни о себе, ни о своём поколении».

Три фильма были сняты плюс-минус в одно время: упомянутый «Отпуск в сентябре», «Осенний марафон» Георгия Данелии (1979) по сценарию Александра Володина и «Полёты во сне и наяву» Романа Балаяна по сценарию Виктора Мережко (1983)[69]. В каждом из них – индивидуальный кризис среднего возраста и коллективный кризис целого поколения. Главные роли – соответственно Зилова, Бузыкина, Макарова – исполняют три Олега: Даль, Басилашвили, Янковский. Кого они играют – новых лишних людей, разочаровавшихся в себе, обществе, эпохе, утративших идею и веру? Постоттепельного, предперестроечного человека? Об этом можно спорить, бесспорно одно: первым – или одним из первых – этого героя нащупал именно Вампилов. Уловил, сформулировал важную тему, мелодию эпохи надвигающихся 1970-х.

В первом варианте пьесы Вампилов заставлял Зилова застрелиться. Распутин вспоминал, как Вампилов походил по комнате, подумал и решил: негодяй, но ведь симпатичный, – пусть живёт… Сергей Иоффе приводит такие слова Вампилова: «Зилов остаётся жить, но это ещё страшнее!» Он всё-таки собирается на охоту – но спасёт ли она его?

Финал Макарова – тоже в каком-то смысле инсценированное самоубийство. Потом он куда-то бежит, только далеко ли убежит? Бузыкин в петлю не лезет, но тоже постоянно бегает, хотя деться ему некуда: ежедневный осенний марафон – гонка по кругу.

Ещё один перекликающийся с Зиловым герой – шукшинский Егор Прокудин из «Калины красной» (1973). Елена Стрельцова называет его «двоюродным братом Зилова». Прокудин – вор-рецидивист, пытающийся «завязать» и вернуться к сельской трудовой честной жизни, но понимающий: это для него уже невозможно. Предательство Родины, матери, традиции, земли своей – ничем не искупимо, душа Прокудина выжжена, она уже неживая. Шукшин тоже хотел заставить Егора покончить с собой, но в итоге тот гибнет от пули бывшего дружка-бандита. Впрочем, гибнет при таких обстоятельствах, что можно (пусть с некоторой натяжкой) говорить о том, что Прокудин совершает «пассивное самоубийство» – осознанно, спокойно и прямо идёт на верную гибель. Хеппи-энда тут быть просто не могло…

В 1978 году в московском театре «Современник» прошла премьера спектакля «НЛО» в постановке Галины Волчек с участием Марины Неёловой, Вацлава Дворжецкого, Михаила Жигалова. Последний вспоминал: «Это был откровенный парафраз „Утиной охоты“ Вампилова. Написал эту пьесу Володя Малягин, тогда ещё первокурсник Литературного института. Там – Зилов, здесь – Мазов. Там официант – как бы друг, здесь официант – друг, но тоже оказывается „как бы“… Главный герой просыпается с большого перепоя, и наступает момент, когда жизнь, что называется, подошла к самым ноздрям, ещё чуть-чуть – и… можно захлебнуться».

Подробное изучение генеалогического древа Зилова позволяет обнаружить в его корнях, стволе, ветвях и листьях множество ещё не учтённых родственников.

Так, в определённом смысле главные герои фильма Марлена Хуциева «Застава Ильича» («Мне двадцать лет»), вышедшего на экраны в 1965 году, «коллективно» предвосхищают Зилова: ими тоже движут «сны о чём-то большем», нежелание идти по накатанной колее. Каждый из них воплощает определённую жизненную программу, которая не может полностью затушить подспудно тлеющую жажду подлинного бытия. Согласно Хуциеву, счастье предполагает стремление к чему-то вечно ускользающему; оно противится отождествлению только лишь с любовью, которую ищет Сергей (его роль исполнил Валентин Попов), с налаженной семейной жизнью, в «объятия» которой попал Слава (Станислав Любшин), или со всепоглощающей работой, что мы наблюдаем применительно к Николаю (Николай Губенко), страдающему, кстати, подобно Зилову, от «невыносимой лёгкости бытия». Символично, что, когда во время новоселья жена Саяпина Валерия предлагает Зилову угадать, что они с мужем ему подарят («Вот что ты больше всего любишь?»), подсказываемые гостями варианты ответа оказываются теми же самыми версиями счастья – семья, любовь, работа – из фильма Хуциева, только изрядно опошленными:

Зилов. Что я люблю… Дай подумать.

Валерия. Ну жену, это само собой…

Галина. Да нет, давно не любит.

Вера.(усмехнулась). Может, любовницу.

Саяпин хохотнул.

Кушак.(удивлённо). Верочка…

Валерия.(Зилову). Ну? Сообразил?

Зилов. Соображаю, не могу сообразить.

Валерия. Вот тупица. Ну что же ты любишь – в самом деле!

Галина. Он любит друзей больше всего.

Вера. Женщин. Подарите ему женщину.

Кузаков. Всё чепуха. Больше всего на свете Витя любит работу.

Дружный смех.

Уже после новоселья, в момент ухода жены, собирающейся уехать к «другу детства», Зилов делает, вероятно, искреннюю попытку остановить её и произносит монолог, в котором признаётся, что не обладает вещами, которые гарантируют большинству людей если не счастливое, то хотя бы комфортное и приемлемое существование:

Зилов. …Да, да, у меня нет ничего – только ты, сегодня я это понял, ты слышишь? Что у меня есть, кроме тебя?.. Друзья? Нет у меня никаких друзей… Женщины?.. Да, они были, но зачем? Они мне не нужны, поверь мне… А что ещё? Работа моя, что ли! Боже мой! Да пойми ты меня, разве можно всё это принимать близко к сердцу! Я один, один, ничего у меня в жизни нет, кроме тебя. Помоги мне! Без тебя мне крышка…

Нельзя не заметить, что в этом монологе мы сталкиваемся с несколько иной триадой ценностей, чем та, что была представлена в диалогах на новоселье. Говоря конкретнее, от прежней триады остаются любовь, воплощённая в женщинах, и работа. Семья, олицетворяемая ранее женой, уступила место друзьям, но друзья эти, по признанию Зилова, величины только предполагаемые, точнее – отсутствующие. На вопрос об истинном отношении Зилова к Галине ответить довольно трудно. Она его жена, но Зилов почему-то ни разу не говорит, что её любит, не обнаруживает желания быть рядом с ней. Также сомнительно, что Зилов ценит Галину как хранительницу традиционного семейного очага, который он боится потерять. Зилову, напомним, чужд размеренный быт и не нужны дети, желание Галины завести ребёнка вызывает у него только раздражение. Складывается впечатление, что Галину Зилов воспринимает просто как человека, гарантирующего постоянно присутствующую точку опоры в этом мире, надёжную страховку от одиночества. В его отношении к жене нет ни «мысли семейной», ни подлинной любви…

Было бы странно, если бы следующий фильм Хуциева, «Июльский дождь» (1966), пронизанный меланхолией, пессимизмом и разочарованием, не обнаруживал тех или иных параллелей с «Утиной охотой». Конечно, ни один из персонажей «Июльского дождя» не может быть сопоставлен с Зиловым напрямую, но, как в кусках разбитого зеркала, вампиловский герой отражается в нескольких действующих лицах хуциевского фильма. Это и обладатель «лёгкого», но по сути – равнодушного характера молодой учёный Володя, возлюбленный Лены, главной героини, и Алик, меняющий женщин одну за другой, причём последняя его пассия, так же, как и Вера в «Утиной охоте», работает продавцом, и даже в какой-то степени Женя, вечный телефонный собеседник Лены, испытывающий экзистенциальный кризис из-за наступившего тридцатилетия («Ну, я хочу, чтобы всё было настоящее. Понимаешь? Чтобы можно было умереть, чтобы сделать что-то большое, выше своей судьбы. Мне надоел этот всеобщий трёп, когда слова ничего не значат»). «Утиная охота» содержит и множество частных аллюзий на тот или иной эпизод «Июльского дождя». Например, звонки Жени функционально близки письмам, которые Галине шлет её «друг детства». Присвоенный Шаповаловым, начальником Володи, доклад, который Володя написал на пару с коллегой, перекликается с проектом реконструкции фарфорового завода, выданным Зиловым и Саяпиным за отчёт о чём-то уже реализованном. С самого начала «Июльского дождя» Лена и Володя собираются в сентябрьский отпуск («К чёрту на рога, чтобы не было никого»), что не может не вызвать ассоциаций с мечтами Зилова об охотничьих вакациях в это же время года. Имя Алик, которым наделён герой Юрия Визбора, заставляет вспомнить аликов, которыми в «Утиной охоте» Вера кличет всех своих знакомых мужчин (можно было бы объяснить появление аликов как собирательного названия маскулинной части человечества влиянием ранней короткометражки Жан-Люка Годара «Всех парней зовут Патрик» (1959), но, во-первых, Вампилову она наверняка была незнакома, а во-вторых, соответствующий приём он обкатал ещё в рассказе «Глупости», где все ловеласы окрещены Эдиками).

Самое же главное связующее звено между «Июльским дождём» и «Утиной охотой» – это декларирование философии тотального равнодушия, отменяющей возможность справедливой оценки любого человеческого поступка. В «Июльском дожде» она звучит из уст Алика, который вряд ли её разделяет, но без малейших сантиментов констатирует: «Дуэль – это несовременно. В наше время. Что принято в наше время? Надо спросить у Владика. В наше время принято, когда один человек сотворил другому подлость, противники встречаются вновь. Ну как дела, старик? – Ничего. А у тебя как? – И у меня всё в порядке. Ну, я тебя поздравляю. Привет! Эпоха мирного сосуществования». А вот как Зилов излагает воцарившуюся философию всеобщего равнодушия официанту Диме, который интересуется, не поссорился ли Зилов с друзьями: «Поссорился?.. Вроде бы да… А может, и нет… Да разве у нас разберёшь?.. Ну вот мы с тобой друзья. Друзья и друзья, а я, допустим, беру и продаю тебя за копейку. Потом мы встречаемся, и я тебе говорю: „Старик, говорю, у меня завелась копейка, пойдём со мной, я тебя люблю и хочу с тобой выпить“. И ты идёшь со мной, выпиваешь. Потом мы с тобой обнимаемся, целуемся, хотя ты прекрасно знаешь, откуда у меня эта копейка. Но ты идёшь со мной, потому что тебе всё до лампочки, и откуда взялась моя копейка, на это тебе тоже наплевать… А завтра ты встречаешь меня – и всё сначала… Вот ведь как. А ты говоришь поссорился…»[70]

Напоминает Зилова и журналист Валерик из фильма Юлиана Панича «Проводы белых ночей» (1969), снятого по одноимённой пьесе Веры Пановой. Отношения Валерика с наивной и чистой Ниной мало чем отличаются от отношений Зилова и Ирины. Свою работу Валерик воспринимает почти так же, как и Зилов: как «пенсию за просиживание штанов». Переклички между «Утиной охотой» и «Проводами белых ночей» усиливаются ещё и за счёт того, что роль одного из друзей Валерика, Германа, исполняет Геннадий Богачёв – будущий официант Дима из «Отпуска в сентябре» Виталия Мельникова (только в фильме Панича Герман ведёт себя скорее в духе Кузакова).

Есть в генеалогии Зилова и заграничные кинородственники. Первым среди них нужно назвать журналиста и писателя Марчелло Рубини (Марчелло Мастроянни) – главного героя фильма Федерико Феллини «Сладкая жизнь» (1960). Постоянно возникающее у Марчелло желание стать затворником и сесть за написание книги находит соответствие в неизменном стремлении Зилова отправиться на утиную охоту. Даже знаковый в пьесе Вампилова монолог-исповедь Зилова перед закрытой дверью, за которой, как он полагает, находится его жена Галина (в действительности у той стороны двери оказывается Ирина), мизансценировочно и функционально совпадает с «дистанционным» разговором Маддалены (Анук Эме) с Марчелло (Маддалена находится вне комнаты, а Марчелло не подозревает, что его слова с определённого момента слушает её очередной любовник).

В записных книжках Вампилова есть фрагмент, датируемый 14 февраля 1962 года: «Три происшествия. Видел „8 ½“ Феллини, меня приняли в Союз писателей, Синявскому и Даниэлю дали соответственно семь и пять лет. „8 ½“ Феллини сбивает с ног, являет желание начать всё сначала или молчать в тряпочку». Последствия сногсшибательного удара, нанесённого фильмом итальянского режиссёра, ощущаются и в «Утиной охоте». В «8 ½» художественная динамика обеспечивается силовым напряжением между сновидением и реальностью, ложью (вымыслом) и правдой жизни. Этому же принципу подчинена и композиция «Утиной охоты», построенная как чередование «лиц и разговоров, вызванных воображением Зилова», его воспоминаний (всего их пять) и прямого воспроизведения похмельной действительности. Героиня Клаудии Кардинале, также носящая имя Клаудия, в «8 ½» как бы предугадывает Ирину из «Утиной охоты». Феллиниевский Гвидо Ансельми (Марчелло Мастроянни) связывает с Клаудией мечты о «духовном возрождении», поэтому и здесь нельзя не вспомнить Зилова и Ирину. Жена Гвидо Луиза (Анук Эме) – «сестра» жены Зилова Галины (и в фильме, и в пьесе героини покидают мужей, не умеющих любить по-настоящему и постоянно их обманывающих). Любовница Гвидо Карла (Сандра Мило) может быть сопоставлена с любовницей Зилова Верой (некоторые исследователи пытались объявить Веру «русской Кабирией», но с главной героиней «Ночей Кабирии», сыгранной Джульеттой Мазиной, она не имеет ничего общего)[71].

Не будем забывать, что Вампилов не кинорежиссёр, не сценарист, а именно драматург, писатель. Поэтому просто необходимо уделить внимание и тому, кто из литературных героев может быть вписан в родословную Зилова.

Критики таким вписыванием занимались неоднократно. В результате у дверей воображаемой Зилов. кой «приёмной» столпилось великое множество литературного народа. Там можно встретить Онегина, Печорина, Фёдора Протасова из «Живого трупа» Л.Н. Толстого, лейтенанта Глана из романа Кнута Гамсуна «Пан»…

Подробнее бы хотелось остановиться на преемственности, которую у Зилова обнаруживают по отношению к героям Альбера Камю. Впервые на неё обратил внимание самого Вампилова молдавский писатель Серафим Сака (1935–2011), прочитавший «Утиную охоту» на семинаре молодых драматургов в Ялте в 1970 году.

Биограф Вампилова Андрей Румянцев так излагает его аргументацию: «Ему [Серафиму Саке] показалось, что у Зилова есть какое-то сходство с главным персонажем романа Камю „Чужой“ (в другом переводе – „Посторонний“). Поэтому он и спросил сибиряка, давно ли тот читал произведение француза. И получил ответ, что в годы, когда писалась „Утиная охота“, Камю у нас только начали переводить. В свою очередь, Саша живо заинтересовался:

– Уж не показалось ли тебе, что Зилов – тоже „чужой“?

– Нет.

– Тогда о чём ты?

– Совсем наоборот, – сказал я, улыбаясь ему в ответ.

– То есть?

– Зилов так отождествлён, синхронизирован с существованием, с бытом, что в конечном счёте вполне логично отталкивается от него, но не как чужой, а как отчуждённый.

– Да?!

– Да, – сказал я.

– А конкретней? – улыбнулся он.

– А конкретней трудно сказать.

– Говори, у тебя хорошо получается. Не зря ты родился в Европе, в отличие от меня… Я ведь родился в Азии.

– У Зилова возникло отчуждение от собственного „я“. Среда не хочет принять его таким, каким он хочет предстать перед ней. А таким, каким хочет видеть его среда, он не желает становиться. Отсюда проистекает, может быть, его наивная, но биологически абсолютно необходимая жажда общения с природой».

Комментируя это притягивание Зилова к тридцатилетнему алжирскому французу по фамилии Мерсо (Зилову, напомним, тоже тридцать лет) – главному герою романа Камю «Посторонний» (1942), – следует сначала разобраться, всё ли верно в библиографических контраргументах Вампилова. Действительно, в Советском Союзе «Посторонний» был впервые опубликован в девятом номере журнала «Иностранная литература» за 1968 год (перевод Норы Галь). Если принять во внимание, что «Утиная охота» была, как принято считать, закончена в 1967 году, то вопрос о влиянии «Постороннего» на вампиловскую пьесу как будто бы снимается. Однако нужно помнить, что первый перевод «Постороннего» на русский язык был сделан Георгием Адамовичем и вышел в Париже в 1966 году под названием «Незнакомец». Есть сведения, что этот тамиздатовский роман Камю был доступен и советским читателям: ходил по рукам вместе с другими текстами французского писателя – самиздатовскими переводами «Чумы» и нобелевской лекции.

Но даже если Вампилов не читал Камю или прочёл его уже после того, как завершил работу над «Утиной охотой», это не отменяет принципиальной общности ключевых художественных установок у французского писателя и русского драматурга. «Утиная охота» не имеет, конечно же, отношения к обличительной, сатирической, нравственно-воспитательной и уж тем более антиалкогольной литературе. Это, как и «Посторонний» Камю, экзистенциальное произведение об ответственности человека за своё существование и о поисках глубинного смысла бытия. Зилов вполне бы мог признать своими слова, сказанные Мерсо: «Из бездны моего будущего в течение всей моей нелепой жизни подымалось ко мне сквозь ещё не наставшие годы дыхание мрака, оно всё уравнивало на своём пути, всё доступное мне в моей жизни, такой ненастоящей, такой призрачной жизни. Что мне смерть „наших ближних“, материнская любовь, что мне бог, тот или иной образ жизни, который выбирают для себя люди, судьбы, избранные ими, раз одна-единственная судьба должна была избрать меня самого».

Характеристики, которые вполне подошли бы для описания жизненной позиции томимого скукой[72] и задумывающегося о самоубийстве Зилова, содержатся ещё в одном произведении Камю – эссе «Миф о Сизифе» (1942). В нём говорится: «Бывает, что привычные декорации рушатся. Подъём, трамвай, четыре часа в конторе или на заводе, обед, трамвай, четыре часа работы, ужин, сон; понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, суббота, всё в том же ритме – вот путь, по которому легко идти день за днём. Но однажды встаёт вопрос „зачем?“. Всё начинается с этой окрашенной недоумением скуки. „Начинается“ – вот что важно. Скука является результатом машинальной жизни, но она же приводит в движение сознание. Скука пробуждает его и провоцирует дальнейшее: либо бессознательное возвращение в привычную колею, либо окончательное пробуждение. А за пробуждением рано или поздно идут следствия: либо самоубийство, либо восстановление хода жизни. <…> Изо дня в день нас несёт время безотрадной жизни, но наступает момент, когда приходится взваливать её груз на собственные плечи. <…> Приходит день, и человек замечает, что ему тридцать лет».

Жанр краткой биографии не позволяет подробно развернуть всю аргументацию, обосновывающую сближение мировидения героев Камю и Вампилова. Подытоживая всё, что могло бы быть сказано по этому поводу, приведём характеристику Самария Великовского, главного советского специалиста по Камю и французским экзистенциалистам, которая в равной – или почти в равной – степени относится и к Мерсо (ему, собственно, она и адресована), и к Зилову: «Герой <…> осуждён потому, что не играет в игру тех, кто его окружает. В этом смысле он чужд обществу, в котором живёт. Он бродит в стороне от других по окраинам жизни частной, уединённой, чувственной. Он отказывается лгать… Он говорит то, что есть на самом деле, он избегает маскировки, и вот уже общество ощущает себя под угрозой».

Раз мы вспомнили «Постороннего», нельзя обойти вниманием ещё один программный текст экзистенциализма – роман Жан-Поля Сартра «Тошнота» (1938). Не вдаваясь в подробные сопоставления «Тошноты» с «Утиной охотой», отметим, что сартровского Антуана Рокантена и вампиловского Зилова объединяет схожее отношение к миру. Вот что говорит Рокантен: «Так вот что такое Тошнота, значит, она и есть эта бьющая в глаза очевидность? А я-то ломал себе голову! И писал о ней невесть что! Теперь я знаю: я существую, мир существует, и я знаю, что мир существует. Вот и всё. Но мне это безразлично. Странно, что всё мне настолько безразлично, меня это пугает». Аналогичные ощущения испытывает и Зилов, признающийся жене, которая, впрочем, его не слышит: «…Мне всё безразлично, всё на свете. Что со мной делается, я не знаю… Не знаю… Неужели у меня нет сердца?»[73]

Литературоведы, безусловно, и дальше будут находить произведения, герои которых так или иначе напоминают Зилова. И хотя Зилов может быть на кого-то похож и с кем-то сопоставлен, он, обладая способностью ускользать от окончательного отождествления, никогда не будет кому-то равен. Перефразируя Мераба Мамардашвили, утверждавшего, что «человек есть усилие быть человеком», можно сказать, что Зилов – это постоянное усилие разгадать, кто он всё-таки такой.

В 2015 году Александр Прошкин снял по мотивам «Утиной охоты» фильм «Райские кущи», перенеся действие в наши дни, к планшетным компьютерам и хипстерам, и давая понять, что Зилов жив и вне контекста советской эпохи. Этот фильм – не только о Зилове, но и о самом Вампилове. Евгений Цыганов фактически сыграл здесь сразу две роли – Зилова и Вампилова, в которого герой превращается в финале. Если в пьесе Зилов лишь собирается на охоту, то в кино он охотится вместе с официантом Димой. Лодка спускает, Дима выживает, схватившись за полусдувшийся баллон, а Зилов плывёт к берегу и умирает, уже став ногами на дно. В фильме воссозданы реальные обстоятельства гибели драматурга, хотя, разумеется, отождествлять Вампилова с Зиловым ещё более неверно, чем сводить Зилова к одному-единственному прочтению Мельникова и Даля. И, наверное, не случайно в титрах этой ленты фамилия Вампилова не указана – по воле наследников…

Так или иначе, Зилов остался жить. Один из его потомков – московский бизнесмен Знаев, герой романа Андрея Рубанова «Патриот». Он на протяжении всей книги собирается ехать на Донбасс воевать, но так и не попадает туда, как Зилов не попадает на утиную охоту, и в итоге погибает – что интересно, в воде. Виктор Служкин из романа Алексея Иванова «Географ глобус пропил» – это, напротив, анти-Зилов, человек, сохраняющий моральные ценности, не востребованные современным обществом.

Неисчерпаемость – свойство классиков.