Готовясь к польской кампании, Бржетислав разослал всем своим вассалам сплетенные из лыка петли – наглядный знак того, что ожидает тех строптивцев, кто вздумает уклониться от участия в походе или явится в сборный лагерь позже назначенного срока. Данный прием сработал безотказно – даже хворые и увечные чешские паны, устрашенные мрачной тенью виселицы, почувствовали небывалый прилив сил и наперегонки поскакали к пункту сбора. Впервые за много лет феодальная чешская армия собралась так быстро и выступила в поход в полном составе.

Летом 1039 года войска Бржетислава ворвались в Польшу и, почти не встречая сопротивления, захватили и разграбили Познань, Гедеч, Краков и Гнезно – древнюю столицу лехитов. Из Гнезно, помимо множества сокровищ, князь Бржетислав вывез останки св. Войтеха, считавшегося небесным покровителем Польши.

Епископ Войтех, чех по национальности, до 997 года управлял Пражской церковью, но, возмущенный распущенными нравами соотечественников, ушел от них к польскому князю Болеславу Храброму. Через какое-то время неистребимая жажда странствий вновь побудила святого отца взять в руки посох и направить стопы в языческую Пруссию, чтобы проповедовать там слово Божие. Однако его громогласные страстные проповеди почему-то настолько не понравились молчаливым местным рыбакам, что они насмерть забили не в меру словоохотливого чужеземца веслами. Болеслав выкупил у пруссов останки умерщвленного миссионера и торжественно захоронил их у алтаря гнезненской церкви, а рьяные богомазы наводнили костелы образами нового подвижника (на всех иконах покойный был изображен с веслом, послужившим орудием его мученичества). Что до Бржетислава, то он имел свои виды на мощи св. Войтеха – обладание этой реликвией давало чешской церкви право претендовать на учреждение пражского архиепископства.

Возвращаясь из победоносного похода, князь Бржетислав занял Силезию, разместил там свои гарнизоны, и 1 сентября под ликующие возгласы толпы вступил в Прагу. Жители чешской столицы с жадным любопытством рассматривали триумфальную процессию, доставившую в город добытые у поляков богатейшие трофеи:

«12 избранных епископов… с трудом выдерживали тяжесть золотого распятия, ибо [польский князь] Мешко дал на этот крест столько золота, что вес его был равен тройному весу самого Мешко… [за епископами] шли люди, несшие три тяжелые золотые плиты… Самая большая плита имела пять локтей в длину и десять ладоней в ширину, была богато украшена драгоценными камнями и прозрачными плитками. Наконец, более ста телег везли громадные колокола и все сокровища Польши. За этим следовала толпа благородных людей со скованными руками и с цепями на шеях».

Ограбленные поляки обратились со слезной жалобой к апостольскому престолу, умоляя папу покарать безбожных осквернителей церквей и расхитителей священных гробниц. Бенедикт IX уже собрался было обрушить на Бржетислава и епископа Севера духовный меч проклятия, когда к папскому двору прибыли чешские послы с мешками, туго набитыми золотом. Позолотив ручку кардиналам, они склонили высших иерархов церкви на свою сторону, а те убедили наместника св. Петра сменить гнев на милость. Папа, также не оставшийся в накладе, «отворил свои святые уста, полные многозначительных и важных слов», и повелел виновникам кощунственного грабежа искупить свой тяжкий грех… постройкой нового монастыря. Что и было исполнено к взаимному удовлетворению сторон, меж тем как ошарашенным таким оборотом дела полякам оставалось лишь недоуменно разводить руками.

Едва успев уклониться от взмаха незримого духовного меча, Бржетислав вдруг обнаружил угрожающе занесенный над собой вполне осязаемый тевтонский меч нового германского императора. Генрих III, раздраженный тем обстоятельством, что сказочно обогатившийся вассал не соизволил поделиться с ним, в ультимативной форме потребовал отправить в Германию все золото, захваченное чехами в Польше. Бржетислав резонно возразил на это, что Чехия всегда исправно выплачивала Империи установленную еще Людовиком Благочестивым (814-840) ежегодную дань, составлявшую 500 гривен серебром и 120 отборных волов, поэтому настоящее требование императора несправедливо и незаконно.

В ответном послании Генрих высокомерно заявил:

«Тот, кто управляет законами, законам не подчиняется, ибо у закона… нос из воска, и король, у которого рука железная и длинная, направляет его куда захочет».

Письмо императора заканчивалось яркой метафорой, недвусмысленно намекавшей на грозную мощь германского рыцарства:

«Если же вы теперь не сделаете того, что я хочу, то я покажу вам, каким количеством раскрашенных щитов я располагаю».

Месяца через два в рабочий кабинет князя вбежала взволнованная, заплаканная Юдифь, с рыданиями бросившаяся в объятия любимого мужа. На вопрос Бржетислава, что ее так расстроило, бедная женщина, будучи не в состоянии вымолвить и слова, молча протянула ему письмо от лучшей подруги, ранее бывшей послушницей Швейнфуртского монастыря, а ныне проживавшей во дворце в качестве фрейлины императрицы. Князь, привыкший за последнее время к худым вестям, с озабоченным и хмурым видом развернул длинный свиток, но чем дольше он читал, тем больше светлело его красивое лицо.

В письме наивная фрейлина посреди пересказа пустых придворных слухов и сплетен обстоятельно распространялась о секретных планах императора относительно предстоящей военной кампании в Богемии (так немцы называли Чехию). Как следовало из письма, Генрих III отдал приказ маркграфу Эккехарду собрать вооруженные силы Мейсенской марки и нанести неожиданный удар противнику с севера, со стороны Лужицкой Сербии, а сам готовился к вторжению с юга, от границ Баварии, чтобы замкнуть чехов в железные клещи.

Пока он читал, Юдифь обрела дар речи. Заикаясь от страха, княгиня заклинала супруга покориться грозному императору и выдать алчным саксам польское золото, но Бржетислав в ответ лишь загадочно улыбнулся, нежно поцеловал ее белые тонкие пальчики и поспешно удалился. Теперь он точно знал, как ему следует поступить.

Выставив заслон у сербских рубежей, Бржетислав повел всю армию в пограничный Чешский лес, разделявший Баварию и Богемию. Его воины срубили засеки на узкой горной дороге, заготовили груды больших камней на склонах гор и, в ожидании непрошенных гостей затаились среди густых ветвей вековых лесных великанов.

22 августа 1040 года имперское войско, ослепительно сияя латами, подступило к крепости Кобыла. Гарнизон пограничной чешской крепости, искусно имитируя панику, бежал на соседнюю гору. Император, восседавший на белоснежном скакуне, презрительно расхохотался при виде этого позорного бегства и приказал незамедлительно атаковать трусливых врагов, укрывшихся на ближайшей вершине. Разведчики своевременно доложили ему о том, что конница не сможет пройти по заваленной деревьями дороге, а осторожные советники убеждали императора дождаться подхода войск герцога Оттона Белого, отставшего от них на один день пути, но нетерпеливый Генрих и слышать ничего не хотел об отсрочке. Для того, чтобы раздавить «ничтожных полевых мышей», в страхе попрятавшихся в своих жалких норах, помощь герцога ему не потребуется, а там, где нет пути для кавалерии, с легкостью пройдет его непобедимая пехота.

Кто-то из советников робко напомнил излишне оптимистично настроенному повелителю о том, что пехоты-то как раз с ними и нет – все ратники идут в составе баталии Оттона Белого, они потому и отстали, что не смогли угнаться за конницей. Но Генрих решительно пресек все возражения. Если нет под рукой пехоты, пусть в атаку идут спешенные рыцари. Вперед, храбрые орлы Империи!

Блистая зерцалами доспехов, гордые тевтонские рыцари неудержимым стальным потоком влились в узкую долину. Император с удовольствием наблюдал, как под их тяжелой поступью дрожит и колеблется вражеская земля. Закованным в латы храбрецам нелегко давался подъем на указанную вершину, но вот голова колонны уже вползла на нее и… воины в нерешительности остановились – противником здесь и не пахло. Но шедшие сзади немилосердно напирали, и рыцари авангарда, на секунду задержавшиеся на вершине, в следующее мгновение волей-неволей начали спускаться в другую долину, скрываясь с глаз императора.

Пыхтя от натуги под тяжестью доспехов, обливаясь ручьями пота под жаркими лучами полуденного солнца, поминутно спотыкаясь о камни и стволы поваленных деревьев, они ковыляли, переваливаясь с ноги на ногу, как косолапые утки, к следующей, поросшей темным лесом, небольшой возвышенности. Отбрасывая щиты в сторону и срывая с себя на ходу детали раскалившихся доспехов, злополучные латники едва дотащились до подошвы второго холма. Там одни из них окончательно разоблачились, с наслаждением подставив слабенькому ветерку обнаженные потные телеса; другие, жадно глотая воздух широко разинутыми пересохшими ртами, обессилено припали к шершавым стволам сосен; а третьи и сами повалились на землю, как подрубленные деревья.

В этот самый момент их и поприветствовали таившиеся в засаде чехи. Смертоносный ливень из стрел и камней, пролившийся на беззащитных тевтонов со склонов гор, мгновенно сменился массированной контратакой, сопротивляться которой у изможденных рыцарей уже не было никаких сил. Они не могли даже обратиться в бегство, так как ноги, подкашивавшиеся от усталости, отказывались им служить. Поэтому почти все, кто уцелел после обстрела, закончили свой «крестный путь» в плену, а спастись удалось лишь тем из них, кто находился в глубоком арьергарде. Впереди этих брызнувших во все стороны осколков тевтонского воинства мчался бледный, как смерть, император Генрих, намертво вцепившийся сведенными судорогой пальцами в гриву белоснежного триумфального коня.

День спустя та же история повторилась с пехотинцами Оттона Белого, а маркграф Эккехард, уже ворвавшийся в Чехию с севера, при известии о гибели имперского войска в полном замешательстве остановился у моста Гневин на реке Билине. На следующий день он получил через гонца доброе напутствие от князя Бржетислава, гласившее:

«Если… ты не уйдешь без всякого насилия в течение трех дней из моей страны, то… мечом я отсеку твою голову и положу ее устами на твой зад».

Живо вообразив себе столь неприглядную сцену, достойный маркграф содрогнулся от ужаса и омерзения и поспешно ретировался.

Итак, Бржетислав одержал поистине великую победу. Но на этом и завершился триумфальный путь чешского Париса, возомнившего себя непобедимым Ахиллом. Неумеренно возгордившись, он недооценил могущество Империи и очень скоро поплатился за это. Уже в следующем году разъяренный Генрих III взял реванш. Германские войска, тремя армиями вступившие в Богемию с севера, запада и юга, заключили Прагу в тесное кольцо блокады. Перетрусившие чешские паны покинули князя в трудную минуту, а премудрый епископ Север, всегда умевший держать нос по ветру, тотчас перебежал в немецкий лагерь. Бржетиславу, брошенному неверными подданными, ничего иного не оставалось, как покориться.

15 октября 1041 года чешский Парис, облаченный в рубище кающегося грешника, преклонил колени пред императорским троном, смиренно протянув победителю ножницы и метелку как символы утраченной свободы. После уплаты контрибуции в 4 тысячи марок умиротворенный Генрих III, больше всего на свете ценивший жаркий блеск золота, смилостивился и пожаловал ему завоеванную Богемию в качестве лена. С тех пор Бржетислав, сломив гордыню в своем сердце, стал послушным и верным слугой императора, а Чехия на века вошла в состав Священной Римской империи германской нации.

2. ЗОЛОТОЙ КОРОЛЬ

ОТТОКАР II (ок. 1230-1278, король Богемии с 1253 г.)

Чешского короля Оттокара Второго из династии Пржемысловичей за его богатырскую силу соотечественники прозвали Железным королем, а немцы, которым он всегда покровительствовал, и которые, в конечном итоге, его погубили – Золотым королем. Это почетное прозвище, подхваченное мещанами и евреями, и закрепилось за Оттокаром.

В 1251 году прекратилась династия Бабенбергов, и на престол Восточной марки (Австрии) знать пригласила Оттокара Второго, а через два года он унаследовал и престол Богемии (Чехии).

Если верить описаниям средневековых хронистов, Золотой король не мог похвастать привлекательной внешностью: он был среднего роста, плотного телосложения, широкогрудый, смуглое лицо кровавой щелью пересекал неестественно большой рот. Летописцы отмечают такие качества его характера, как честолюбие, красноречие и набожность. Оттокар славился личной храбростью; его тяжелые богемские рыцари считались непобедимыми, когда король вел их на врага. Оттокар был прекрасным воином, но слава выдающегося полководца его не осенила – он никогда не мог составить хорошо продуманного плана военной кампании, похода или сражения.

Двор Золотого короля блистал пышностью и великолепием; даже слуги щеголяли в роскошных одеждах. Сын немки, Оттокар всегда тянулся к немецкой культуре. При дворе, наполненном немецкими рыцарями и миннезингерами, говорили и одевались только по-немецки. Король ввел в своих городах немецкое право, а один новый город, ставший впоследствии главной цитаделью Восточной Пруссии, тевтонские рыцари назвали в его честь Кенигсбергом («королевским городом»). Оттокар поддерживал агрессию Тевтонского ордена против язычников-прибалтов, и сам дважды (в 1254 и 1267 гг.) вместе с немецкими и чешскими рыцарями предпринимал крестовые походы против пруссов и литовцев. Но эти походы не принесли ему ничего, кроме воинской славы.

Пока Оттокар развлекался крестовыми походами, над его собственными владениями нависла угроза. Венгерский король Бела IV вознамерился отобрать у него Австрию. Заключив союз с Болеславом Краковским и Даниилом Галицким, король Бела выставил против Золотого короля огромную рать, набранную из венгров, сербов, валахов, греков и татар – всего до 150 тысяч. Оттокар смог противопоставить этой орде лишь около 90 тысяч бойцов. Однако его армия, ядро которой составляла «железная дружина» из 7 тысяч богемских рыцарей, отличалась большей монолитностью и дисциплинированностью.