Вмешательство в дело «бога войны» стало для Талбота весьма неприятным сюрпризом. Видя, как безжалостно косят ряды его кавалерии ядра и пули, командующий приказал своим людям спешиться, но сам остался верхом – старику уже нелегко было передвигаться пешком. Надеясь на подход подкреплений, он не стал отводить войска к реке, а бросил солдат на штурм вражеских укреплений.

Англичане, как всегда, дрались очень доблестно. Вступив в рукопашную, они потеснили французов и после часа борьбы укрепили знамя Святого Георгия на парапете лагеря. Сэр Томас Эврингхэм поднял на вершине захваченного парапета штандарт Талбота – ало-черное полотнище с серебряной эмблемой гончей, но тут же, ломая древко, рухнул с ним вниз, сраженный выстрелом из аркебузы.

Как и в битве при Ватерлоо, при Кастийоне яростный порыв атакующих компенсировался непоколебимой стойкостью обороняющихся, и судьбу сражения мог решить только подход свежих подкреплений. Джон Талбот ожидал своих пехотинцев с минуты на минуту, но первыми к месту боя подоспели французы. Около полудня во фланг англичанам неожиданно ударила тяжелая Бретонская кавалерия Жана Блуа-Пентивьера, укрывавшаяся за холмом примерно в миле от города.

Внезапное появление на поле боя бретонских рыцарей явилось вторым губительным сюрпризом для английского полководца. Винить в этом следовало разведчиков, не сумевших заблаговременно обнаружить бретонский эскадрон. Итак, теперь все было кончено – рубя мечами и давя копытами коней растерявшихся врагов, конница отбросила пеших англичан прочь от лагеря и погнала их к реке. Одновременно из ворот лагеря высыпали французские стрелки, присоединившиеся к бретонцам.

На берегу сражение превратилось в бойню. Джон Талбот попытался перестроить оставшихся в живых англичан в некое подобие каре, чтобы противостоять бретонской кавалерии, но не успел этого сделать – его конь, раненный копьем в грудь, с бешеным ржанием взвился на дыбы. Старик с юношеским проворством соскочил с заваливающегося на бок коня, но едва Талбот успел подняться на ноги, как над его головой сверкнуло смертоносное лезвие. Французский лучник Мишель Перуни мощным ударом боевого топора раскроил череп «Британскому Ахиллу». Сын Талбота не смог прийти на помощь отцу – к тому моменту молодой Джон, пронзенный несколькими стрелами, был уже мертв.

При Кастийоне погибли почти все англичане и гасконцы из корпуса Талбота – не менее 3500 человек. Сама же гибель последнего из знаменитых английских полководцев эпохи Столетней войны имела символическое значение – его смерть стала как бы аллегорией полного военного поражения англичан на континенте. Франция, в тяжелейшей борьбе отстоявшая свою национальную независимость, победила; Столетняя война завершилась.

БАТАЛИЯ ШЕСТАЯ

КРОВАВЫЕ ЭТЮДЫ ЧЕШСКО-НЕМЕЦКИХ ВОЙН

1.ЧЕШСКИЙ ПАРИС

БРЖЕТИСЛАВ I (ок. 1005-1055; князь Чехии в 1037-1055)

Легендарные события, происходившие на заре чешской истории, запечатлены в Зеленогорской и Краледворской летописях, а также в «Чешской хронике» Козьмы Пражского. В этих средневековых источниках в полумифической форме излагаются сведения о раннем этапе жизни чешского народа и его первых правителях. Согласно преданию, название страны и ее обитателей происходит от имени прародителя Чеха, отыскавшего для своих сородичей благодатную обетованную землю, со всех сторон опоясанную высокими лесистыми горами, надежно защищавшими переселенцев от нападений внешних врагов.

В изображении летописцев начало истории западных славян напоминает описание Золотого века у античных авторов. Наивные, благодушные люди, не знавшие тяжкого бремени государственной власти, беззаботно наслаждались миром и свободой на лоне девственно прекрасной природы. Все конфликты, изредка возникавшие между ними, справедливо разрешал мудрый старейшина Крок, возглавивший общину где-то около 700 года. После смерти этого чешского Соломона, не оставившего мужского потомства, дедичи (свободные крестьяне-общинники) единодушно передали весы Фемиды в руки его дочери Любуши, обладавшей чистой душой, ясным умом и удивительным даром прорицания. Окруженная дружиной воинственных дев, целомудренная и добродетельная Любуша всегда вершила справедливый, гуманный суд по заветам предков, впоследствии воспетый в старинной поэме «Любушин суд». Тем не менее, чехи со временем начали все больше тяготиться необременительной властью женщины и, наконец, потребовали себе князя. Любуша пыталась переубедить соплеменников, объясняя им, что деспотическая власть князя превратит свободных людей в ничтожных, жалких рабов, но глупцы упрямо стояли на своем. Тогда, уступая воле неразумного народа, она вступила в брак с тем мужчиной, чей прекрасный образ давно запал в ее девичье сердце. К великой досаде и разочарованию знати, избранником Любуши оказался простой крестьянский парень, проживавший в отдаленном селении Стадицы. Туда-то и отправились послы, назначенные народным собранием, чтобы поздравить счастливчика с избранием.

Проведя в пути несколько дней, утомленные послы застали своего будущего властелина за привычной работой – он пахал на двух пестрых волах обширное поле. Пржемысл (его имя означает «думающий наперед», «предвидящий») ничуть не удивился принесенной ими вести и предложил усталым, проголодавшимся путникам скромное угощение, разложенное на железном лемехе плуга. В ответ на недоуменные взгляды гостей пахарь пояснил значение этой символической трапезы: он сам и потомки его станут управлять чехами железной рукой. После необычного «застолья» Пржемысл переоделся в княжеские одежды, привезенные послами, но свои грубые лапти и потертую котомку он, отправляясь к невесте, захватил с собой. Первый князь чехов завещал хранить эти скромные атрибуты крестьянского быта для того, чтобы потомки его не зазнавались, памятуя о своем происхождении «от сохи». С тех пор у Пржемысловичей бытовал такой обычай: во время обряда коронации, в память о легендарном предке, новый князь садился на большой камень и обувал лапти. В середине X века Болеслав I Жестокий, устыдившийся столь явного намека на низкое происхождение правящей династии, отменил этот неприятный архаический обычай, но лапти и сума Пржемысла еще почти пять столетий заботливо хранились в одном из залов княжеского дворца в Вышеграде как святые реликвии, пока не исчезли бесследно во время буйного урагана гуситских войн.

Суровый князь Ольдржих (1012-1034), завоевавший для Чехии соседнюю Моравию, никогда и не вспоминал об особенностях происхождения княжеской династии Пржемысловичей. В этом кровавом деспоте, жестоко угнетавшем собственный народ и ослепившем родного брата Яромира, не было ничего демократического, за исключением, разве что, сердечных пристрастий – вторым браком он женился на девушке из простонародья. В главе 36-й «Чешской хроники» Козьма Пражский кратко поведал читателям незатейливую историю их любви:

«Возвращаясь однажды с охоты через одну деревню, [князь] увидел у колодца женщину, стиравшую белье. Окинув ее взглядом с головы до ног, Ольдржих почувствовал в груди сильный любовный жар. Женщина эта отличалась своей осанкой, была яснее снега, нежнее лебедя, белее слоновой кости, прекраснее сапфира. Князь тотчас послал за нею и взял ее в жены. Но старый брак он не расторг, ибо в те времена, если кто желал, мог иметь и двух, и трех жен…».

От брачного союза князя Ольдржиха с крестьянкой Боженой Кржесинской и родился герой Бржетислав, которому летописец дает самую блистательную характеристику:

«Бржетислав… выделялся среди других удачей в делах, стройным телом, красивой осанкой, большой силой и умом; он был мужественным во время несчастья и умеренно кротким во время удачи… этот новый Ахилл… своими… победами затмил отважные дела и самые блестящие победы своих предков… по смелости в военных делах он превосходил Гедеона, по физической силе – Самсона, а по своей мудрости – Соломона. Благодаря этому он, подобно Иосии, выходил победителем из всех сражений и имел столько золота и серебра, что был богаче царей Аравии».

Одна немецкая пословица вполне справедливо утверждает: «Каждое сравнение хромает». Сравнения же каноника Козьмы хромают на обе ноги, поскольку, уподобляя Бржетислава Ахиллу и библейским персонажам, «Геродот чешской истории» попал пальцем в небо. Если уж обращаться за аналогиями к бессмертному творению Гомера, то следует признать, что герой Козьмы своим импульсивным поведением больше напоминает Париса, нежели Ахиллеса. Подобно тому, как охваченный преступной страстью беспутный троянский царевич, похитивший прекрасную Елену, принес неисчислимые бедствия и гибель своему народу, Бржетислав, сотворивший такое же безрассудство, погубил многих искренне преданных ему людей.

Объектом пламенного вожделения чешского Париса была 15-тилетняя немецкая девушка с библейским именем Юдифь, сестра швабского герцога Оттона Белого, воспитывавшаяся в монастыре Швейнфурт («Свиной брод») на реке Майне. Ожидая неминуемого отказа со стороны спесивого шваба, презиравшего славян как неполноценную расу, пылавший неутоленной страстью княжич не стал добиваться руки красавицы традиционным путем сватовства, задумав похитить возлюбленную прямо из монастыря. Дерзкое намерение свое он утаил даже от ближайших друзей и вассалов, сопровождавших его на пути в Германию. Спутники княжича, убежденные в том, что они едут ко двору императора, достигнув Швейнфурта, попросились на ночлег в монастырь. Перед гостями императора ворота святой обители приветливо распахнулись. Аббатиса, разумеется, не допустила приезжих во внутренние помещения монастыря, где проживали десятки молодых симпатичных монашек (еще бы, попробуй пусти козлов в огород, тогда держись, капуста!), но разрешила им разбить шатры на обширном монастырском дворе.

Бржетислав, заранее тщательно продумавший план похищения, с бешено колотящимся сердцем, изнывая от нетерпения, дождался заветного часа вечерни, когда юные послушницы вышли во двор звонить в колокола. Разглядев среди девушек Юдифь, влюбленный схватил свое сокровище в охапку, прыгнул в седло и пришпорил коня. На его пути встали громадные ворота со связанными цепью створками, но это последнее препятствие не остановило отчаянного всадника – выхватив на скаку рыцарский меч, он отменным ударом рассек толстую железную цепь, вырвался на свободу и бешеным галопом умчался прочь, предоставив ошеломленных чехов своей судьбе.

А судьба преданных Бржетиславом друзей оказалась куда как незавидной. На оглушительный визг монашек (непорочные христовы невесты были не столько напуганы, сколько разочарованы тем, что похитили не их) сбежалась вооруженная стража, арестовавшая спутников сбежавшего преступника. Выданные герцогу Оттону, бедняги сполна расплатились за сумасбродную выходку чешского Париса – немецкие палачи выкололи им глаза, отрезали носы и уши, после чего четвертовали топорами трепещущие, чудовищно изуродованные останки.

Спасаясь от ярости герцога Швабского, Бржетислав бежал вместе с похищенной девушкой в Моравию, недавно выделенную ему в удел отцом. Впоследствии Юдифь щедро вознаградила супруга за столь страстную любовь, подарив пятерых наследников престола.

Оттон Белый, разделавшись со слугами Бржетислава, пожаловался на их хозяина, ускользнувшего от его мести, самому императору, но Конрад II, нуждавшийся в услугах молодого смелого чеха, посмотрел на его проступок сквозь пальцы. И не раскаялся в этом – Бржетислав, как верноподданный Священной империи, оказал ему неоценимую помощь во время походов на венгров (1030) и лютичей (1035).

В 1037 году, после смерти князя Ольдржиха, Яромир торжественно возвел племянника на чешский престол. Перед коронацией несчастный слепец обратился к новому князю с напутственной речью, убеждая Бржетислава никогда не прислушиваться к советам знатных изменников из рода Вршовцев, по чьему лживому навету покойный брат лишил его, Яромира, зрения. Злопамятные паны, принадлежавшие к указанному клану, находившиеся тут же, в тронной зале вышеградского дворца, хорошо запомнили эти слова и не преминули жестоко отомстить обидчику. Несколько дней спустя, в ночную пору, слуга пана Когана Вршовца подстерег Яромира в отхожем месте и всадил увечному старику копье в задний проход.

Это изощренное злодейское убийство заставило нового властителя Чехии всерьез взяться за наведение законного порядка в стране. Расправившись со смутьянами Вршовцами, Бржетислав вместе с пражским епископом Севером засел за составление свода законов, призванных восстановить повсеместно попранную нравственность. Кодекс Бржетислава, прежде всего, встал на защиту священного института семьи. Широко практиковавшееся ранее многоженство было строжайше запрещено, уступив место богоугодной моногамной семье. Прелюбодеи, блудницы и развратники всех мастей приговаривались к бессрочному изгнанию из страны; та же участь ожидала отпетых уголовных преступников – братоубийц, отцеубийц и убийц духовных особ, «дабы они, подобно Каину, скитались по земле как изгнанники».

Новые законы сурово карали опустившихся подданных за пьянство. Содержателей питейных заведений предписывалось выставлять к позорному столбу и хлестать бичом до тех пор, пока у палача не отсохнут руки, а злостных пьяниц, водивших порочную дружбу с зеленым змием, подвергать разорительному штрафу в 300 монет. Та же сумма штрафа грозила тем безбожникам, кто осмеливался работать в церковные праздники, игнорируя богослужения в храмах, или хоронил покойников за пределами освященного кладбища. В этих последних законах, как мы видим, явно усматривается ухватистая рука достопочтенного епископа Севера, хорошо понимавшего свою выгоду.

Укрепив, таким образом, порядок внутри страны, Бржетислав обратился к делам внешнеполитическим. Внимание его в первую очередь привлекли бурные события в Польше, предоставлявшие уникальный шанс отплатить недоброму соседу за недавние разорения и унижения чехов войсками Мешко II (1025-1034), разграбившими всю страну и даже завладевшими на короткое время Прагой. После смерти Мешко польские паны изгнали из страны его сына Казимира, и в государстве, сотрясаемом междоусобными войнами и крестьянскими восстаниями, воцарился кромешный хаос. Вот этой-то благоприятной ситуацией и не замедлил воспользоваться энергичный князь чехов.