«Общество убеждено, что настанет время, когда не будет в нашей стране ни одного безграмотного, а следовательно, скорее рассеются и сумерки жизни… Необходимо верить также и в то, что и плоды человеческого творчества будут полезны не только нам…, но и грядущим поколениям».

«Е. Н. Вагнер[293]. Декабрь 1899 г. СПб.

Дорогой и милый друг, Екатерина Николаевна!

Никогда я еще не нуждался в такой степени в Вашем дружеском участки как в настоящее время. <…> Очень хотелось бы рассказать Вам все и услышать от Вас успокоительное слово. Буду ждать от Вас письма с нетерпением

Пишите по адресу: Малая Итальянская, д 38, кв. 45.

В Чите, чтобы доехать до Петербурга, я принужден был взять у губернатора в долг 300 рублей, вследствие чего, приехав в Петербург и получив пенсию за летние месяцы, я должен был отправить большую часть полученной суммы в Читу в уплату своего долга, а на то, что остается, нужно еще сшить себе новое платье, иначе придется ходить по генералам в залитом сюртуке.

Может быть, я и преувеличиваю путанное свое положение, и впоследствии, вероятно, все это покажется мне смешным, но все-таки теперь так было бы приятно найти дружескую женскую руку.

Детей целую, Юлия Николаевича усердно обнимаю, всем Вам желаю здоровья. Любящий вас Г. Потанин».

«Е. Н. Вагнер. [Июнь] 1900 г. [СПб].

Дорогая Екатерина Николаевна! Клеменцы оба в Цюрихе, Яриловы[294] в Мюнхене, София Алексеевна Позднякова уехала в Царицын к сестре на лето, у ней денег нет ехать за границу. Я по той же причине на все лето засел в Петербурге. Едва сижу на стуле и едва пишу: простудился и болен.

Искренне преданный Г. Потанин».

«В. А. Гольцеву[295]. 17 июля 1904 г. Томск.

Милостивый государь Виктор Александрович!

Совет Общества попечения о начальном образовании в Томске шлет редакции журнала «Русская мысль» свое глубокое горестное сочувствие, вызванное безвременной смертью любимейшего русского писателя Антона Павловича Чехова. Совет просит Вас передать выражения глубокого соболезнования и родным почившего.

Весть о кончине дорогого писателя глубокой грустью обвеяла сибирское общество, почувствовавшее со всей Россией всю тяжесть и невозвратимость понесенной потери В Сибири знали и почитали Чехова, с любовью чтили его замечательное художественное дарование, так блестяще и выпукло проявившееся в чарующих и увлекающих мысль рассказах и пьесах.

Сибирь, которую покойный писатель имел возможность наблюдать иа всем протяжении ее громадной территории от Урала до Тихого океана, в особенности никогда ие забудет одного литературного подвига Антона Павловича, подвига, в котором так ярко сказалось великое любовью сердце писателя. Только зто сердце, болевшее за человека, даже поверженного на самый низ социального дна, могло подвинуть почившего писателя иа такой подвиг, как написание глубоко правдивой, такой хорошей и честной книги, как «Остров Сахалин».

Кто знает, быть может в недалеком будущем мрачные страницы дышащей правдой книги повлияют на улучшение судьбы печального острова, этого отторгнутого морем уголка Восточной Сибири.

Томское общество попечения о начальном образовании, работающее на трудной ниве народного просветительства, счастливо сознанием того, что его усилиями и трудами постепенно расширяется круг читателей и почитателей таланта почившего писателя, расширяется его известность в народных слоях. Общество убеждено, что настанет время, когда ие будет в нашей стране ни одного безграмотного, а следовательно, скорее рассеются и сумерки жизни, на которые пролил свет А. П. Чехов, веривший, что «человечество страстно ищет, и, конечно, найдет, найдет свое счастье». Разделяя эту веру дорогого писателя, необходимо верить также и в то, что и плоды человеческого творчества будут полезны не только нам, опечаленным кончиной писателя современникам, но и грядущим поколениям.

Председатель Совета Григорий Потанин.

Секретарь Совета Мих. Боголепов».

«Д. А. Клеменцу. 9 сентября] 1905 г. Томск, Бульварная, 7

Дорогой Дмитрий Александрович, пожалуйста, примите полюбезнее этого молодого человека, моего земляка. Георгий Андр(еевич) Вяткин, наш томский поэт, вернее – хороший версификатор, но не декадент. Полагаю, что это все-таки дар божий, который может приносить пользу, а потому незачем ему пропадать. Кроме того, он здесь постоянно вел театральные рецензии и довольно навострился в них. Ои любит театр и ему будет очень поучительно потолкаться в столичных театрах, чтобы выработать вкус. <…> Направление у него либеральное.

Григорий Потанин».

«С. Ф. Ольденбург. 1 февраля 1907 г Томск.

Дорогой Сергей Федорович! Я хочу обратиться к Вам с целым рядом просьб.

Первая. Я приготовил к печати собрание сказок, которые записал от монголов, киргизов и тибетцев во время своих последних поездок в Сычуань, в Большой Хинган и Кокчетавский уезд Акмолинской области. К этим записям я присоединил небольшие примечания. Так вот, я хочу просить у Вас разрешения прислать мою рукопись в Петербург на Ваше имя и принять на себя покровительство ей. Может быть, Вы не откажетесь взять иа себя труд перелистать ее, одну или две сказки прочесть и какое-нибудь одно примечание, чтобы составить себе понятие, насколько этот материал заслуживает напечатания.

Сказки записывались при таких же условиях, как и те, которые были напечатаны в «Очерках Северо-Западной Монголии» и в «Тибетско-тангутской окраине Китая», т. е. сказки записывались через переводчиков на русском языке, при этом красоты языка и архаический характер представлений не сохранены; я старался только сохранить все детали фабулы. Для лингвистов они не имеют никакого значения; для фольклористов же могут иметь интерес, хотя бы как первоначальная рекогносцировка, дающая указание – какие сюжеты существуют в орде Центральной Азии.

Для меня лично судьба моей рукописи имеет большое значение, если она не потерпит крушения, то это поддержит во мне желание продолжать записывание сказок, а в этом записывании, вернее сказать, в той умственной работе, которую они вызывают в виде примечаний, я в своем одиночестве личном, а главное, гражданском, нахожу единственное спасение.

Я хочу взять в долг денег и на лето поехать на Алтай; если удастся перевалить на монгольскую сторону, то я пособеру сказки у монголов, а нет – так у алтайцев. Мне необходимо собрать новый материал, чтобы ум мой не был праздным, чтоб я вновь получил возможность думать о записанных мною сказках. Если у меня не будет новых сказок под рукой, над которыми я бы задумался, я буду подавлен тоской сознаваемого бесплодного существования. А записывать и обдумывать со спокойной душой можно только при наличии надежды, что это будет напечатано.

Вторая просьба. Я живу только на свою пенсию, а зарабатывать прибавку к ней не умею и не могу. Между тем жизнь здесь после войны так вздорожала, что почти сравнялась со столичной. Поэтому мне не хватает даже на ремонт платья, а о выписке книг и подавно не приходится думать. <…> Городские библиотеки не имеют специальных журналов, а в Университете библиотекарь такой черносотенец, что с ним не хочется иметь дела, особенно человеку, к ведомству не принадлежащему.

Третья просьба. Сообщите, пожалуйста, какие журналы издаются в Англии, Франции и Германии по фольклору, а также – какие пособия по фольклору?

Надеюсь, что по мере возможности Вы откликнетесь на мои просьбы.

Очень бы хотел увидеться с Вами, но не надеюсь собраться с деньгами.

Я послал Вам книжку, которую редактировал, собрание сибирских сказок, изданных иа средства Красноярск[ого] подотдела Географ[ического] общ[ества].

Я так отстал от петербургской умственной жизни, что ие знаю, что Вы напечатали за последнее время? Надо бы съездить в Петербург, чтобы накупить новостей, но нет средств даже и на дорогу. Горячо обнимаю Вас и жму Вашу руку.

Преданный Вам Григорий Потанин».

«Л. Ф. Пантелееву. 3 февраля 1907 г. Томск, Почтамтская, 3.

Дорогой Лонгин Федорович, Ваше письмо привело меня к печальным мыслим о том, как мало уже остается наших сверстников Одиночество наше все более и более растет. Вы поймете меня, если я Вам скажу, что к моему личному одиночеству присоединилось и одиночество гражданское, от которого я еще более страдаю, хотя и переселился на родину. <…>

Искренне преданный Григорий Потанин».

«15 мая 1912 года, Томск, Марии Георгиевне Васильевой[296].

Вот уже 10 дней, дорогая, как ты уехала, пора бы получить известие, как ты доехала до Барнаула, а между тем письма от тебя нет. Пожалуйста, напиши, как ты ехала, с какими приключениями, и как живешь в Барнауле. Я здесь по вечерам сильно скучаю без тебя, как до брака. Тоска усугубляется надвигающимися тучами над нашим общественным горизонтом. Мамай произвел настоящее опустошение в здешней интеллигенции.

Уезжают отсюда Соболев[297] и Боголепов[298].

По всей вероятности, уедет и Малиновский[299].

Либеральная партия в университетском совете сразу теряет три голоса.

Горное отделение института лишилось трех прекрасных профессоров: Обручева, Янишевского[300] и Казанского[301].

Кижнеру[302] приказано подать в отставку – тоже очень хороший человек, отличный преподаватель.

Из судебного круга должен оставить Томск – мировой судья Гаттенбергер[303]…

Адрианову[304] придется искать место в другом городе…».

«Е. Н. Вагнер. 3 апреля 1915 г.

Дорогая Екатерина Николаевна! Все Ваши письма получил и если не ответил, то по своей нерасторопности <…>. С «Воспоминаниями» маленький перерыв. Захотелось откликнуться на свежие запросы жизни. Одну статейку написал, одна или две намечены впереди. И только потом засяду за продолжение «Воспоминаний». Работа по Востоку продолжается. Заканчивается печатание сказок алтайских инородцев. Собираюсь редактировать книжку «Трудов Томского общества изучения Сибири», в которой ряд статей о Монголии и инородцах. Написал книжку листов на 7 печатных: «Культ сына Неба в Северной Азии». Аккуратно по пунктам отвечаю на Ваше письмо. <…>

Раненых в Томске нет еще. Пленных у нас больше, чем в городах Европейской России. Зимой много их померло. Теперь мрут от сыпного тифа. Комендант железнодорожной станции в Новониколаевске по телеграфу ходатайствует прекратить высылку пленных в Сибирь. Иначе сыпной тиф угрожает населению. В Новониколаевске лежат 900 трупов, непохороненных из-за справок о личности. Сибирским патриотам испытание!

В Петербурге сообразили, что в Сибири простор, воздуха много, а потому и направили туда пленных. Между тем как раз наоборот: в [Европейской] России городов гораздо больше и города многолюдные, а в Сибири города маленькие и их немного, поэтому в просторной Сибири тесноты больше.

Благотворительные организации и у нас работали всю зиму очень деятельно, но я в этой работе не участвовал. Ваши строки о Вашем участии читал с большим угрызением совести. В то время как Вы потонули в госпитале, я всю зиму возился со сказками и былинами.

Когда кончится война, не приедете ли Вы к нам на Алтай отдохнуть п проветриться от госпитальных миазмов на чистом воздухе сибирских Альп?

Любящий Вас Григорий Потанин. Мария Георгиевна Вам кланяется».

«В. Г. Короленко. 10 ноября 1915 г. Томск.

Дорогой Владимир Галактионович! Как мне было приятно получить Ваше письмо! Глубоко тронут Вашими теплыми словами. Я познакомился с Вами в Нижнем Новгороде по совету В. В. Лесевича, и до сей поры благодарен ему за то, что он меня завербовал в число Ваших почитателей и друзей.

Праздник, устроенный мне 21 сентября моими друзьями, заставил меня задуматься. Сколько лиц, более меня достойных общественной агитации, были обижены н не справили своего восьмидесятилетня. Многое, видимо, зависит не от индивидуальности юбиляра, а от сочетания посторонних обстоятельств.

Желаю Вам здоровья, которое у Вас, по словам близких к Вам людей, неважно. Вы принадлежите к числу тех людей, одно существование которых укрепляет жизнь и устраняет пессимизм. Вы для нашего общества то же, что для монголов гэгэн. Пока в районе существует гэгэн, ест, пьет, ходит и ездит на коне, до тех пор население этого района может жить беспечно.

Никакие несчастья на него не обрушатся. По крайней мере, во мне лично сидит такая ламанстская вера в Вас. Горячий привет Евдокии Семеновне!

Искренне любящий Вас, Григ. Потанин».

«А. П. Семенову-Тян-Шанскому[305]. 11 ноября 1915 г. Томск.

Дорогой, многоуважаемый Андрей Петрович! Очень меня растрогало Ваше письмо. Всякий случай, вызывающий во мне воспоминания о Петре Петровиче, отрывает меня от печального настоящего и уносит в другое, отдаленное время, когда я сам был полон сил и здоровья.

Не собирается ли Географ[ическое] общ[ество] или какие-нибудь другие друзья Петра Петровича издать его биографию? Так хотелось бы прочитать подробный рассказ о его жизни, стремлениях, настроениях. Многое еще о нем составляет секрет. <…>

Хотя мое знакомство с Вашей матушкой ограничивалось одними приветствиями при встречах, тем не менее, когда мне приходилось писать письмо Петру Петровичу в сердечном тоне, образ ее всегда появлялся в моем воображении рядом с ним и, я думаю, что выраженное мною в письме чувство дойдет и до нее. Много у меня связано с Вашим домом, и с симпатиями к нему я буду доживать свой век.

Вам известна моя мечта переименовать наше «Общество изучения Сибири» в «Отдел Географического общества». На это дело я смотрю как на сооружение памятника Петру Петровичу. Браню себя за то, что очень мало пропагандировал его имя в Сибири, которой он оказал большие услуги своим покровительством ее общественным учреждениям и сибирским общественным деятелям. Искренне любящий Вас Григорий Потанин».

«С. Ф. Ольденбургу. 12 августа 1917 г. Томск.

Дорогой Сергей Федорович! Считаю своим гражданским долгом сибирского патриота приветствовать Вас с вступлением в кабинет министров[306]. Желаю, чтобы Ваше пребывание в нем не было кратковременно и чтобы от Вашей деятельности остался в русской жизни наиболее глубокий след.

Уроженцы Сибири ждут от Вас, что Вы уделите внимание на Сибирь. Они надеются, что Вы положите начало раскрепощению Сибири от несибирской интеллигенции. Настоящее положение Сибири в этом отношении ненормально. Учреждения Министерства народного просвещения, находящиеся в Сибири, снабжают Сибирь интеллигентными силами в недостаточном размере, а потому приходится пополнять эту интеллигенцию пришлыми элементами из Европейской России. Особенно ненормально то, что пополнять приходится пришлым элементом высшие ряды интеллигенции, те ряды ее, которые являются в стране правящими н дающими тон местной жизни. Эти пришлые ряды не укореняются в крае: и они сами и их дети уезжают из Сибири. Таким образом высший слой сибирской интеллигенции находится постоянно в текучем состоянии, в нем ие зарождается к краю и местного патриотизма. Это для страны большое зло. Необходимо Сибирь обогатить новыми интеллигентными силами. Для этого необходимо создать в крае ряд высших учебных заведений, чтобы Сибирь имела своих инженеров, агрономов, статистиков, лесничих и т. п. из местных уроженцев. Необходимо также увеличить средства для просвещения народной массы, умножить число учительских институтов и семинариев.

Нужно прекратить заброшенность в просветительном отношении северных инородцев, обитателей тайги и тундры. Русское освободительное движение расшевелило южные племена Сибири: киргизов, татар, бурят и якутов, но остяки и тунгусы остались ие затронутыми. Желательно обратить внимание на южную границу Сибири и международное ее положение.

Города Семипалатинск, Бийск, Минусинск и Троицкосавск следует превратить в «окна в Европу» для Монголии. Это последнее следует поставить в обязанность сибирским попечителям учебных округов. Желательно, чтобы к ведению министра народного просвещения были отнесены заботы о распространении в Сибири музыкального образования и о постановке школ рисования. Это у нас в Сибири поставлено чрезвычайно непрочно.

Любящий Вас Г. Потанин».