Будда Рабданович Рабданов принимал участие в моей последней экспедиции на Сычуань. Бурят из Ачинской степи, он прошел три класса читинской классической гимназии, говорил хорошо по-русски и декламировал пушкинские стихи: «С тех пор как вечный судия мне дал всевиденье пророка…». Перед вступлением в состав нашей экспедиции он служил переводчиком с бурятского языка при областном управлении в Чите.
Тибетского языка он не знал и с буддизмом был знаком из бесед с ламами. <…> Рядовой буддист Будда Рабданович не был посвящен во всю глубину буддистской философии, но жизнь свою строил согласно с параграфами буддийского катехизиса. <…>Дорогой во время путешествия он проповедовал мне о карме и нирване.
До знакомства со мной он только раз побывал в Монголии. Он совершил поездку в монастырь Табын-богдо-сумэ, который находился у восточной подошвы Большого Хингана, на середине протяжения этого хребта.
Это был убежденный буддист преданный буддистскому учению, однако без фанатизма, как того требует это учение. Когда я с негодованием порицал наших православных миссионеров за изуверство и насилия над бурятами-буддистами, Будда Рабданович энергично останавливал меня и говорил: «Их поведение показывает, что они действительно верят в свою веру, к которой принадлежат, и совершают то, что повелевает им их внутренний голос».
Это был буддист, любивший своих врагов, не забывавший буддистской заповеди: «Будь подобен дереву, приносящему розовые яблоки, которое, когда его рубят, оставляет на железном лезвии следы своего аромата». <…>
Будда Рабданович легко, может быть, с радостью согласился присоединиться к нам, не потребовав вознаграждения за свои услуги экспедиции. Ему улыбалось счастье прокатиться по стране, где господствующим, государственным, как он думал, вероисповеданием признается идеальное учение Будды.
Во время нашего пребывания в Пекине случился дворцовый праздник. Богдыхан должен был проехать в паланкине на поклонение в какой-то храм не в центре города. Какое это было счастье для Будды Рабдановича! Он увидит живую святыню, почитаемую четырьмястами миллионов душ. Он вышел на улицу из посольского подворья, в котором квартировала экспедиция, и смешался с многотысячной толпой. В воздухе щелкали бичи полиции, устанавливавшей порядок в толпе; толпа бросалась в стороны, сбивала с ног. Будде Рабдановичу помяли бока, три удара бича влетели ему в спину, но он вернулся в посольское подворье на верху блаженства. Он слился душой с миллионами почитателей святыни. Он испытал удовлетворение, доставляемое сознанием, что чувства, наполняющие в эту минуту твое сердце, разделяет вся эта многотысячная толпа.
В этой буддистской среде, хотя она говорила на непонятном ему китайском языке, он чувствовал себя как в родной семье, его роднили с ней общие святыни. Он смело входил в храмы и свободно чувствовал себя во время богослужений.
Наш маршрут, пересекая провинцию Сычуань, должен был пройти в ста верстах к западу от горы Омишань. С ближайшего пункта Будда Рабданович и я свернули к святой горе.
Омишань одна из трех священных местностей Китая, к которым направляется масса буддийских паломников; другие две священные местности— Утайшань и Аньхонь.
Паломники поднимаются на вершину горы по крутой тропинке пешком. Вдоль всей тропинки рассеяны храмы и монастыри. В первый день мы добрались только до середины горы, где и ночевали в большом храме. Монахи любезно предложили нам ужин и комнату с двумя кроватями. В полночь меня разбудил какой-то шорох. Я прислушался. Оказалось, что Будда Рабданович одевается; издалека доносилось мелодичное пение хором.
Будда Рабданович, докончив свой туалет, ушел, а я остался в постели, но больше уже не мог заснуть, вышел из храма и пошел отыскивать место, откуда раздавалось пение. Я дошел до другого храма, где молились монахи. Над входной дверью висел занавес. Робко, боясь причинить шум, который может потревожить религиозное чувство молящихся, я просунул голову между занавесом и косяком и увидел картину: монахи были разделены на два крыла, которые пели, чередуясь. Будда Рабданович стоял, прислонившись к косяку входной двери; я тоже протиснулся в храм и остановился у другого косяка.
Пропев еще три-четыре колена, монахи слились в одну колонну по два человека в ряд и стали кружить по храму Колонна змееобразно двигалась, имея во главе настоятеля монастыря. Монахи пели: текста никакого не было, бесконечно только повторяя: Амитофо. Это заключительное пение приподняло дух Будды Рабдановича, и ему хотелось петь вместе с монахами; он пристал к заднему концу колонны и пошел вместе с нею, громко напевая: «Амитофо!», подняв руки. Вздетые руки были только у него одного, но в глазах молящейся братии это не было диссонансом. Будда Рабданович, конечно, верил в это.
От Пекина до Сианьфу мы ехали в китайских повозках, в которые были запряжены мулы. От Сианьфу далее мы уже не ехали в повозках, для меня и для моей жены были наняты паланкины. Нанять паланкин для Будды Рабдановича я поскупился; я предложил ему устроиться на завьюченном муле. Китайцы таким способом передвигаются на большие расстояния. Поверхность вьюка была выровнена в горизонтальную плоскость. Моя покойная жена ездила на таком приспособленном для сидения вьюке, только не на муле, а на верблюде, и я думал, что Будда Рабданович не будет жаловаться на этот способ передвижения. Но оказалось, что нужно иметь особый навык для путешествия на вьюке. Для Будды Рабдановича такое путешествие оказалось столь мучительно, что он предпочел всю дорогу совершить пешком.
У нас установился такой порядок: переночевав на постоялом дворе в деревне, я, моя жена, Будда Рабданович и другой наш спутник Кашкаров выходили из деревни пешком, а паланкины и багаж выступали в поход после. Выходя с места ночлега, каждый из нас брал себе в карман небольшой запас китайских медных монет. Дорогой в придорожных гостиницах мы на них покупали фрукты, лян-хун или заказывали на них чай. Будда Рабданович усвоил себе привычку выходить из деревни раньше всех. Случалось, бывало, что мы догоняли его, когда половина дневного перехода была им уже сделана. Когда паланкины нас догоняли, я, утомленный собиранием растений, садился в паланкин, чтобы отдохнуть, и некоторое время ехал на людях, а Будда Рабданович всю дорогу до следующего ночлега делал пехтурой.
Меня стали мучать угрызения совести за мою скупость, но в деревнях нельзя было нанять мула с седлом для Будды Рабдановича; надо было подождать, когда придем в ближайший город, а когда пришли в город, то Будда Рабданович объявил, что будет продолжать путешествие пешком до конца. Он нашел, что идти пешком для его организма полезнее; он начал тяготиться своей тучностью, а когда он некоторое пространство прошел пешком, и жир пошел на убыль, ему легче стало существовать на свете.
Однажды по установившемуся обыкновению Будда Рабданович, опустив себе в карман некоторый запас мелких монет, вышел из деревни раньше нас. Потом проснулись и мы. Вот уже и порядочно прошли, наконец, прошли половину пути, но Будду Рабдановича не догнали. Так и дошли до ночлега, не догнав его.
После разъяснилось, что дорога при выходе из деревни, в ко¬торой мы ночевали, разделяется на две. Наш караван пошел по левой дороге, а Будда Рабданович держался по правой, которая должна была привести его в город Фасянь. Он догадался, что выбрал не ту дорогу, но продолжал идти вперед. Ночь застала его в какой-то деревне, не доходя до города. Карман его был уже пуст, взятые деньги он истратил на фрукты и прохладительные напитки. В деревне он зашел на постоялый двор, где ему дали комнату для ночлега и принесли чай и хлеб. На другой день утром он проснулся раньше прислуги и тихими стопами, без шума, в качестве безнадежного должника, вышел из постоялого двора и пошел по дороге в город Фасянь без малейшей тревоги за свою судьбу. Разве он мог погибнуть в буддийском обществе?
Дойдя до ночлега, мы сообщили местной сельской власти, что у нас потерялся человек, и что мы будем оставаться на месте, не двигаясь вперед, пока наш отставший товарищ не отыщется. Через день местными властями Будда Рабданович был доставлен в нашу стоянку в сопровождении датского миссионера. Когда Будда Рабданович пришел в Фасянь, полицейские, узнав в нем иностранца, отвели его в находившуюся в городе христианскую миссию, где Будду Рабдановича накормили и отправили к нам, командировав, с ним одного из своих чинов.
Есть маленькие жучки, так называемые притворяшки, у них на брюшке есть кармашки, куда они прячут сложенные ножки. Такой жучок сидит на веточке или на листе кустарника, держась на нем своими ножками. При прикосновении к нему или при сотрясении листа жучок не убегает, а складывает свои ножки в карманы и по закону тяготения падает с куста на землю, заросшую травой, где его не найдет ни птица, ни энтомолог. Предвидя опасность, насекомое не только не прибегает к помощи дарованных ему органов спасения, напротив, оно как будто парализует эти органы и доверчиво отдается во власть закона Ньютона. Подобно тому, как маленькие насекомые отдают себя в руки милосердной природы, Будда Рабданович с полным душевным спокойствием во всякий момент готов был поручить свою судьбу буддийскому обществу Фасянь без малейшей тревоги.
Когда я прекратил свои путешествия и поселился в Петербурге, мне еще раз довелось встретиться с Буддой Рабдановичем. Он выехал в столицу в качестве делегата по земельному вопросу от забайкальских бурят. Он часто посещал меня: у нас нашлось общее дело. Он очень любил пословицы, и многие из них хранились у него в памяти. Ему пришла в голову мысль составить собрание бурятских пословиц, и пока жил в Петербурге, он записал до двухсот примеров, выуживая их из своей памяти. На эту работу он употреблял по нескольку часов раннего утра. Вставал он в четыре часа, сам ставил себе самовар, запирал свою комнату на ключ и садился за работу.
Каждую пословицу он переводил на русский язык и свои переводы приносил мне на одобрение. Многие из них обязаны были своим появлением местному кочевому быту и были непонятны для русского читателя без комментариев. Так, например, одна из них была вызвана тем обстоятельством, что передняя сторона юрты около входных дверей одевается белыми незакоптелыми войлоками, а почерневшие от дыма накладываются на юрту с задней стороны.
По поводу некоторых пословиц Будда Рабданович излагал мне целые трактаты. Так, например, одна пословица находится в связи с бурятским обыкновением собирать заготовленные на зиму в подземных магазинах мышами-полевками запасы корней и луковиц.
Будда Рабданович сообщил мне на нескольких страницах письма интересные в биологическом отношении сведения о нравах полевок. К сожалению, эта работа Будды Рабдановича погибла. Перед китайской войной он служил переводчиком при русском отряде, который занял китайский город Хайлар. При известии, что к Хайлару двигается значительный китайский отряд, русские поспешно удалились от Хайлара. Пришлось и Будде Рабдановичу бежать, и так поспешно, что он впопыхах забыл захватить с собою свою рукопись. <…>