Когда я собирался в первую монгольскую экспедицию в 1876 году, ко мне явился молодой человек с просьбой принять его в состав экспедиции. Это был Михаил Михайлович Березовский. Он сказал мне, что никакой ученой специальности за ним не числится, но все-таки он думает, что мог бы пригодиться экспедиции своими техническими и житейскими знаниями. Он умеет ковать железо, кроить и шить платья, варить обед, а также стрелять, так что может кормить экспедицию дичью.

Я был не прочь увеличить состав экспедиции хорошим товарищем, хотя бы и в качестве только приятного спутника, но оказалось, что его можно было приспособить к коллекционированию. Сам я не стрелок и потому сбор мой мог ограничиться только ботаническими и энтомологическими коллекциями; птиц я бы не вывез. Зоолог Северцев[274] прикомандировал к моей экспедиции чучельщика Коломийцева[275] для составления орнитологической коллекции, но эта коллекция должна была поступить в собственность Северцева.

Березовский взял на себя труд составить для экспедиции коллекцию птичьих шкурок; стрелять он умел, а снимать шкурки рассчитывал научиться дорогой у Коломийцева. Он вступил в состав экспедиции и потом принимал участие во всех моих путешествиях по Монголии и Китаю, за исключением одного путешествия по Урянхайскому краю в 1879 году[276].

М. М. Березовский был уроженцем Сибири. Он был сыном сибирского чиновника, родился, кажется, в Красноярске и тут провел свои первые годы, но учился в Петербурге, в седьмой гимназии на Гороховой улице. По окончании гимназии он поступил в медицинскую академию и технологический институт, но в обоих заведениях оставался неподолгу. Неудачи в высшей школе решили его судьбу; он начал самостоятельную жизнь авантюристом, впрочем, в хорошем смысле этого слова. <…> И вот тут-то улыбнулась ему мысль поехать со мной в Монголию.

Путешествия превратили его в орнитолога, однако он не старался сделаться ученым специалистом по биологии, он говорил, что истинным его призванием была механика. По крайней мере, любимым его занятием был всякого рода ручной труд. В этой области он был очень разносторонен. За что только он не брался! Когда у него износилось белье, он пополнил его своими руками, он кроил и шил сорочки и кальсоны. Когда износил брюки, он сам сшил себе новые.

В Монголии он носил при себе ножик; он сам сковал стальное лезвие этого ножа, вставил его в черень из черного дерева и сам наложил на черень инкрустацию из серебра.

Он умел варить, жарить и печь. Когда у нас затевалось какое-нибудь блюдо, он всегда садился у костра и принимал деятельное участие в стряпне. Через каждую неделю мы устраивали печенье лепешек к чаю, Коломийцев и Березовский установили очереди между собой. Когда была очередь Березовского, Коломийцев не вмешивался в процесс печенья.

Когда же пек лепешки Коломийцев, Березовский тоже пристраивался к костру, подбрасывая дрова под котел, подсказывал Коломийцеву, что делать, приходил в шумное отчаяние от того, что подгорит не перевернутая своевременно лепешка.

Конечно, мы не сделали его ни поваром, ни портным экспедиции. В составе экспедиции, как я уже сказал выше, он занял место чучельщика и даже больше, орнитолога. Способный ко всякому ручному труду, он скоро превзошел своего учителя Коломийцева. В работе Березовский был чрезвычайно аккуратен, он всегда добивался, чтобы из его рук выходили изделия только вполне совершенные. Так и тут, в деле совершенно для него новом, он старался добиться, чтобы изготовленный им экземпляр не имел ни малейшего дефекта, ни нечаянного прореза в шкурке в сантиметр длиной, ни одного измятого перышка.

Первые экземпляры выходили у него с дефектами, и он все их выбросил, не включив в коллекцию, которую представил в Академию наук. Таким образом, работа в течение целого месяца была только учебным курсом; только проработав месяц, он нашел себя усовершенствовавшимся и перестал бросать шкурки в степь. …Березовский вывез свою коллекцию в Петербург, его безукоризненная работа привела в восхищение препаровочную Академии наук.

Березовский не только вывозил превосходные коллекции птиц, но сам же их и определял; поэтому-то я и имею право сказать об нем, что он был не только чучельщиком экспедиции, но и ее орнитологом. Коллекция, собранная им в северо-западной Монголии в 1876–1877 годах, определена им под руководством зоолога М. Н. Богданова[277], список вывезенных им тогда птиц напечатан в моих «Очерках С[еверо]-З[ападной] Монголии», вып. Первый[278]. Птицы, вывезенные Березовским из четырех летних экспедиций в китайскую провинцию Ганьсу, описаны им совместно с орнитологом, консерватором Академии наук Бианки[279] в особом издании под заглавием «Птицы ганьсуйской экспедиции».

В области ручного труда Березовский был великий мастер: у него, что называется, были золотые руки.

К какому бы незнакомому ему делу его ни пригласили, он сейчас овладевал задачей, становился хозяином дела и даже проявлял изобретательность, если того требовали обстоятельства.

Экспедиция ценила Березовского не только как добросовестного исполнителя своих официальных обязанностей, но и как прекрасного товарища по путешествию. Человек оригинального духовного склада, он умел привлекать к себе симпатию всех, приходивших в соприкосновение с ним. Руководящей тенденцией в его жизни было желание изведать все, что есть хорошего, лучшего в свете как в мире материальном, так и духовном.

Он мог вам по личному опыту сказать, в какой немецкой колбасной в Петербурге можно купить самую свежую и вкусную колбасу, в какой булочной продается самый свежий хлеб. Он знал, какое мыло лучше всех остальных, мыло, которое сильно пенится, отлично смывает грязь и вместе с тем медленно расходуется, как никакое другое, словом, самое экономное мыло в свете.

Березовский хотел пережить все редкостные впечатления бытия, хотел видеть безбрежный океан, тропическую роскошь растительного мира и извержения вулкана, лично испробовать вкус дуриянга и мандрагоры.

Когда мы проплывали Ламанш, он простоял несколько часов на борту корабля, чтобы лучше сохранить в своей памяти редкую картину морского пролива, освещенного электричеством. Когда появлялось литературное произведение, он набрасывался на него одним из первых. Приехал в Петербург Серасатэ[280]. Березовский употребил все усилия попасть на его концерт, и как ни трудно было, он доставил себе удовольствие слышать одного из виртуозов, какие появляются на свете только веками. С такой же стремительностью он набрасывался на всякую новую теорию, которая своим появлением начинала волновать Европу.

Хотя наша экспедиция не могла доставить ему возможности пересмотреть все экстравагантные явления природы и, может быть, умирая, он пожалел, что не видел ревущую Ниагару, все-таки, примкнув к нашей экспедиции, он на пути от Кронштадта до Вифу видел много такого, чего многие люди лишены видеть.

Понятно, каким живым элементом входил он в состав нашей экспедиции. Перед нашими глазами всегда был образ человека, жадно воспринимавшего впечатления от непрерывно сменяющихся картин природы и человеческой жизни. Его восприятия обогащались его необыкновенной наблюдательностью и способностью к своим наблюдениям применять сравнительный метод.

Проехав по России и Монголии, от Петербурга до Пекина, он разделял это пространство на два мира западный и восточный: на мир, где носят сапоги с каблуками, и на мир, где не знают каблуков.

Проехав от Пекина до Сычуани, он разделил Китай на два района на район твердых удобрений и на район жидких; в первом вы видите подростков, бегущих за караванами мулов и подбирающих в свои корзины твердые отбросы животных; в другом мимо нас тянутся длинные караваны взрослых мужчин, несущих на коромыслах ушаты с жидким удобрением.

Иногда он развлекал свой ум курьезными обобщениями; он сближал китайский народ с европейским, – оба народа злоупотребляют чесноком, – и утверждал, что это потому, что культура обоих народов всходит до самых древних времен. Кроме того, у него была еще гипотеза о чесноке. Березовский утверждал, что он не видел расы, у которой были бы такие гнилые зубы, и это потому, что китайцы очень много съедают чесноку.

У Березовского была отличная зрительная память. Человек, очутившись среди людей незнакомой расы, не способен замечать сразу индивидуальные особенности физиономий; ему кажется, что все эти новые для него лица сшиты на одну колодку Березовский же с первых встреч с незнакомой средой умел ориентироваться. Раз увиденная физиономия прочно заседала в его памяти, проехав месяца два или три после того, он иногда встречал человека, который напоминал ему засевшую в его памяти физиономию.

Как он похож на того, которого мы видели раньше, такое же оригинальное переносье, так же поставленные уши. Березовский был бы хорошим антропологом.

К этим чертам, благоприятным для участников путешествия, у Березовского присоединялся еще ровный, выдрессированный самоограничениями характер.

Березовский был человек нервный; психологи говорят, что нервные люди лучше дрессируют себя и вырабатывают самообладание. Березовский всегда сохранял душевное равновесие. За все путешествия, в которых он участвовал, я не помню ни одного случая, когда бы он вышел из себя. Субъективное чувство его было всегда на привязи, вокруг его мятутся страсти, люди ссорятся, а он вращается между ними, как эпический поэт, как спокойный объективный наблюдатель.

Его нельзя было упрекнуть в сентиментальности. Однажды кто-то ему сказал, что он видел, как повалили барана, чтобы зарезать, слышал крик барана, увидел струящуюся кровь и после этого потерял охоту есть вареную баранину. Березовский вспылил, как будто кто-то его ужалил; он так горячо запротестовал, как это делает человек, когда понял, что чужая фраза перевернула вверх ногами все его миросозерцание, служившее в течение всей его жизни опорой его душевного спокойствия. Всю свою жизнь он хотя собственными руками и не резал барана, но без зазрения совести ел баранину, и вдруг подлый вегетарианец в сердце самого бесшабашного пожирателя барана открыл дверцу, в один уголок его сердца, которую он держал для себя герметически запертой.

Помню также, что он находил очень сентиментальным и смешным человека, который рассказывал о себе, что он трепещет от мысли, что он до конца жизни останется одиноким и, когда будет умирать, никакая дружеская рука не закроет ему глаза. Он высмеял его с такой же холодной зверскостью, с какой бурсаки обрывают новичка, не способного от теплой семейной обстановки сразу перейти к аскетизму бурсы.

Если в нем замечалась некоторая суровость мысли, то тем ценнее было для его друзей проявление в нем дружеского чувства.

Хотя он любил поспорить и осмеять недостатки ближнего, но никогда он не задевал в своих жертвах человеческого достоинства; за его жестокими словами скрывалось благожелательное отношение, которое сказывалось, главным образом, в тоне голоса, в каком была произнесена фраза. <…>

Березовский большей частью проводил время отдельно, вдали от главной группы экспедиции. В путешествии 1876–1877 годов я, в экономических расчетах, пошел в Хами вместе со своим спутником топографом П. А. Рафаиловым. Березовский и Коломийцев отделились от экспедиции и пошли по дороге в Улясу-тай. Здесь они провели все лето и присоединились к экспедиции только осенью.

В трехлетнюю экспедицию 1884–1886 годов мы проехали до Китая морем через Суэцкий канал, а из Пекина прошли караваном до Ланчеу, столицы провинции Ганьсу. Здесь Березовский отделился от экспедиции и ушел в г. Хосянь, лежавший в 600 верстах к югу от Ланчеу, где есть французская католическая миссия. Французские миссионеры, с которыми мы познакомились, расхвалили Березовскому местность, где находится Хосянь, и он провел там целых три года, выезжая к нам на короткое время, чтобы только получить свою долю серебра. В следующую экспедицию он выехал в Китай за год до меня и поселился в округе города Суньпан; придя в провинцию Сычуань через год после него, я нашел его в городе Чентуфу, куда он выехал, чтобы получить от меня свою долю серебра. Получив ее, он тотчас же уехал в свою резиденцию.

Из этого обзора экспедиции видно, что мы с ним очень мало жили вместе и что в то время, как я большей частью странствовал между монголами, Березовский преимущественно вращался среди китайцев. Он свыкся с этим народом и, благодаря особенности своего темперамента, свыкся более, чем я с монголами.

Его живой темперамент непременно требовал общения с людьми, он не мог часа пробыть без них, его тянуло к людям, хотелось делиться с ними своими мыслями, вмешиваться в их разговоры, в их интересы. Увидев костер и сидящих возле него людей, он присаживался к ним, и хотя это были китайцы, хотя это было еще, когда он не знал ни одного слова по-китайски, он, вступая с ними в живой разговор, давал свои советы, делал предостережения, задавал вопросы. На многие его фразы компания не реагировала, но при помощи жестов ему удавалось кое-чего добиться. Так, ежедневно маленькими дозами он увеличивал знакомство с китайским языком.

По сравнению с ним я был более способен к замкнутой жизни. Я помню, как мне пришлось провести целый день, с раннего утра до позднего вечера, в одиночестве в китайской деревне около города Уянбу. Я весь день провел на дворе. Рядом был огород, отделенный от двора стенкой не выше колена; в огороде весь день работали три женщины. Я бродил по двору из угла в угол, строил в своей голове фольклористические гипотезы и ни одним словом не перекинулся с женщинами.

Березовский на моем месте не утерпел бы и завязал бы с ними длинный разговор, хотя женщины говорили на незнакомом ему далданском языке. Хотя я обладал важной при изучении языков способностью запоминать слова чуждого языка, я думаю, в этом отношении я не имел преимущества над Березовским, – мои приобретения по лингвистике оказались гораздо мизернее, чем у моего товарища. Я вывез из своих путешествий самое ограниченное знание монгольского языка, а Березовский выехал в Россию без запинки болтающим по-китайски, да кроме того, живя подолгу во французских миссиях, он выучился еще и французскому языку.

Знание языка дало ему возможность лучше познакомиться с духовной стороной китайского народа. Выехав из Китая, он стал прилагать другой критерий к китайской культуре. Когда мы в 1884 году в Тяньцзине, собираясь двинуться внутрь Китая, обсуждали вопрос о дорожном платье, я по совету тяньцзинских друзей заказал китайскому портному шерстяную курму; мне еще моряки, проходившие через Красное море, говорили о гигиенических достоинствах шерстяного платья под тропиками. Сменить пиджак на курму я согласился, но с европейскими брюками, сапогами и шляпой я расстаться не мог, так как соответствующие им части китайского костюма неудобны для работ натуралиста.

Березовский протестовал против моего нового костюма, он называл его противозаконным гибридизмом, смесью нижегородского с французским. «Посмотрите, – говорил он мне, – на европейца, живущего в Африке или в Азии, он никогда не сделает уступки чужому племени в своем костюме. В Китае он всегда, как в Англии или во Франции, в будни ходит в соломенной шляпе и надевает крахмальные воротнички и европейские сапоги, а в торжественных случаях голову покрывает цилиндром. Он никогда не решится оскорбить культ европейского обычая и всегда высоко держит его знамя».

Долгое пребывание в Китае изменило наше отношение к идеалу, поставленному перед нами Березовским. <…> Сам Березовский совершил тот же переворот в своем костюме, но руководствуясь другими побуждениями. Он не игнорировал китайскую жизнь, а всматривался в нее, чтобы не являться смешным перед китайской толпой, он изучал китайские приличия, правила, как вести себя в обществе, и так как в этой области большую роль играет костюм, то, чтобы не резать глаза толпе, он стал одеваться форменным китайцем.

В городе Чентуфу, где мы встретились с ним, он и меня уговорил заказать шелковое китайское платье. По своей инициативе я никогда бы этого не сделал, но из разговора с ним я убедился, что он до тонкости изучил китайскую манеру носить платье и приобрел в этом столь большие сведения, что я должен был положиться на его прочный опыт и разрешил ему заказать синее мандаринское платье.

Так мы все должны были признать верным заключение этнографов, что за каждой климатической зоной самым приспособленным костюмом оказывается тот, который выработан обитателями этой зоны. Мои иркутские друзья рассказывали мне, что в 1887 году, к их изумлению, у дверей музея географического отдела позвонил китайский мандарин, одетый в платье с иголочки с соблюдением всех тонкостей китайского этикета. Это был Мих. Мих. Березовский.

По отношению к пище Березовский не проводил европейские идеи, да это было бы невозможно, потому что приходилось поневоле есть то, что дает местная природа или местный быт. Здесь он, напротив, с первого же раза старался перепробовать все вкусное, что есть в местной кухне. Так как он сам был повар, то азиатская кухня его очень интересовала. Разумеется, он не увлекался монгольской кухней с ее недоваренным мясом и с ненаварным супом, но все-таки уже и в первые годы нашего путешествия по монгольским степям он начал превращаться в монгольского гурмана.

Он подметил, как монголы, с большим знанием строения костей, умеют скоро и без труда добывать костный мозг, стал брать уроки разрушения костей и вскоре научился добывать мозг с такой же легкостью, как туземец.

К китайской кухне он относился с великим одобрением. Он говорил, что китайцы – единственный народ в свете, который сумел создать истинно народную, т. е. демократическую кухню – здоровую, сытную и, главное, дешевую. Он мог подолгу жить исключительно на этой кухне. В 1887 году, чтобы удешевить свой проезд из Ганьсу в Пекин, он решил совершить это путешествие в лодке, спускаясь по Желтой реке. Китайские крестьяне, которые взялись сплавить какой-то товар из Ганьсу в город Гульхувачен, приняли его в свою компанию в лодку, в течение дороги он садился с ними за общий стол, ел то, что они ели.

По его словам, «никогда прежде не имел такого дешевого обеда». Путешествие по Желтой реке обошлось ему баснословно дешево, оно убедило его, что китайцы выработали самую демократическую кухню.

Когда мы прекратили совместные поездки, я слышал о Березовском только стороной. Он не любил писать, всякое писание было для него мукою, и это потому, что всякое дело, за которое он принимался, он хотел «возвести в перл создания». Раз в Петербурге я застал его за работой, он писал небольшой отчет о своей коллекции птиц. Я вошел в его комнату и в изумлении остановился на пороге: по всему полу были раскиданы листы исписанной бумаги. Напишет он лист, начнет перечитывать, найдет что какое-нибудь обстоятельство передано неточно, или неясно, или негладко, и лист летит на пол, а он берется за другой.

Когда Томское общество изучения Сибири задумало организовать экспедицию в Северо-Западную Монголию для изучения русской торговли в этой стране, один из участников экспедиции профессор Боголепов до отъезда в Монголию поехал в Петербург; я попросил его разыскать в столице моего спутника Березовского. По моему мнению, свидание с Березовским было бы ему очень полезно. Березовский может снабдить его многими практическими советами насчет закупки лошадей, седел, ремней, провизии и другого дорожного снаряжения, а также сведениями о дорогах и климатических условиях края.

Я получил от Боголепова известие о Березовском, что мой несчастный товарищ по путешествию заболел, у него случилось кровоизлияние в мозгу, и он лежит в постели без языка. Свидание не могло состояться.

Через год мне пришлось поехать в Петербург. Прибыв в столицу, я навел справки о моем друге и узнал, что он помещен в доме литераторов на Карповке, где на иждивении Литературного фонда живут престарелые, хронически больные литераторы.

Березовский был в это время совершенно одинок. Он не был женат, ранее при нем жила его мать, но она умерла задолго до этого времени.

Когда я вошел в его комнату, он лежал на кровати, растянувшись во всю длину тела, заложив руки под затылок. Шум отворяющейся двери заставил его бросить взгляд на меня; он быстро вскочил с кровати и бросился ко мне; мы обнялись.

Мне было уже известно, что речь к нему возвратилась и что он ходит и даже бродит по улице, соседней с домом, в котором он живет. Я просидел у него более часу. Обстановка, в которой он жил, напомнила мне ту в которой я его находил в так называемой «Лихачевке» на Среднем проспекте Васильевского острова.

На окне та же керосинка, та же сковородка для жаренья котлеток, тот же чайник для кипячения воды, словом, обстановка одинокого холостяка, точь-в-точь, как в Лихачевке, где он жил по выезде из Сычуани в 1887 году, когда он готовил свой труд о ганьсуйских птицах и водил знакомство с Бианки.

Речь его была стройная, но плохо с перерывами: вдруг среди речи остановится и начинает мучительно искать нужное, но неприходящее слово. Он расспрашивал меня о наших старых общих знакомых, хотел спросить меня, видел ли я Сукачева[281], который снабжал его денежными средствами во время путешествий. Имя мецената не давалось в руки. Березовский старался меня навести на Сукачева окольными путями, упоминая Иркутск и другое в этом роде. После долгих исканий, наконец, я догадался, о ком идет речь.

Мысль его сосредоточивалась на его болезни, он говорил мне, что постоянно наблюдает за нею и замечает улучшение в своем здоровье и прибавление сил.

«Раньше, – говорил он, – я не мог локтевую часть руки поднять от стола больше вот этой высоты, а теперь, видите, вот насколько я поднимаю». Видно было, что он верит в полное выздоровление. И когда выздоровеет, он надеялся еще раз побывать в Сычуани. Там он оставил что-то незаконченным, и это нужно докончить. Сычуань навязала его уму какую-то гипотезу, для подкрепления которой нужно собрать новые факты.

Так я заключил из его речи, которая была очень отрывочна и бессвязна, потому что он не мог припомнить нужных слов. Он беспрестанно повторял: «Там открытие <…> там открытие <…>», а далее у него ничего не вытанцовывалось.

Через несколько дней я еще раз побывал у него и опять его мысли вертелись около Сычуани и какого-то открытия. Я спросил его, посещает ли кто-нибудь его, «Нет», – ответил он.

Это грустное «нет», произнесенное так, как будто он хотел его оборвать, и теперь сверлит мой мозг Я опять просидел у него час и стал прощаться. Он сказал, что он меня проводит до конки, которая останавливается недалеко от моста через Карповку. Он прибавил, что ходит сам из своей квартиры на Красносельский проспект покупать еженедельную газету «Солнце».

Березовский шел рядом со мной немножко нетвердой поступью; одна нога у него слегка волочилась, тем не менее он проявлял инициативу; когда близко проезжал извозчик, он, взяв за рукав, оттягивал меня на более безопасное место. Так мы дошли до пункта, где останавливаются вагоны. Когда подошел вагон, я поднялся на его площадку. Березовский остался на тротуаре. Он приложил плотно к груди обе ладони и кланялся. Белые шерстяные рукавицы ярко выделялись на черном фоне его пальто. Вагон двинулся, и я стал удаляться. Долго еще стоял Березовский на тротуаре, долго я видел белые рукавицы на его черной груди.

«А. В. Григорьеву. 4 марта 1893 г., Чен-ду-фу.

Многоуважаемый Александр Васильевич!

Оставив Си-ань-фу 25 января., мы прибыли в Чень-ду-фу 25 февраля. Вершины хребта Цзиньлин, которые пришлось проходить к югу от Си-ань-фу, были осыпаны снегом, частью оставшимся от зимы, частью упавшим вновь во время нашего перехода через горы. Тут мы испытывали последние неудобства от холода; с каждым днем, по мере удаления на юг, становилось теплее, но небо по большей части было пасмурно, горы заволакивались туманами и даль тонула во мгле. Весна приближается медленно, первые признаки ее мы заметили 22 февраля в долине реки Хань-хэ, появились цветущие фиалки, но растительность туго развертывается, и до настоящего времени и в нашем гербарии насчитывается не более 10 видов, взятых с цветами нынешней весны.

В начале марта, в полдень, ртуть уже стала подниматься до +15 градусов по Цельсию, но цветущих растений почти нет, цветут только на полях бобы и сурепица. Южная широта места дает нам знать себя только тем, что мы, несмотря на раннюю пору года, не кутаемся в шубы, но коллекторская забота, возникающих от подавляющего богатства форм, еще не испытали.

Тележная дорога от Си-ань-фу доходит только до города Баоцзи, до которого считается от Си-ань-фу 9 дней езды, далее начинается вьючная, и так вплоть до Чэндуфу. Дня за 3 до этого города горы кончаются, дорога становится совершенно ровной, но и здесь телеги не употребляются. Товары частью передвигаются на мулах, чаще же, особенно ближе к Чендуфу, на людях. Люди несут товары на коромыслах, частью за спиной на деревянных седлах. Около Чэндуфу, где страна совершенно сглаживается, появляются также и тачки, как на пекинской равнине. На тачках же здесь перевозят женщин – варварское подражание японским джинрикше.

С въездом в пределы Сычуани начинаем замечать, что здесь издавна обращалось внимание на состояние дорог, много встречается капитальных дорожных сооружений, вроде длинных каменных мостов на 10 или 20 арках, высоко поднимающихся над уровнем реки, висячих мостов на железных цепях, широких каменных лестниц для взбирания на горы мулов и носильщиков, местами дорога превращается в тротуар, сложенный из плит, или широкую мостовую из плит же.

В Чжили, Хэнани и Шаньси китайское местное начальство относилось безучастно к нашему приезду; в Сычуани у нас стали в каждом городе копировать билет и давать конвой; в первом из сычуанских городов, Гуанюань, я просил не отягощать нас конвоем, и нам, действительно, не дали его или, по крайней мере, устроили так, что мы его не видали, но далее стали давать по 4 человека.

В Чен-ду-фу я нашел М. М. Березовского, приехавшего из города Луньаньфу получить деньги. Он намерен избрать этот город центром своих разъездов начинающегося лета, и будет работать в лесах и горах к северу, западу и югу от Сунпаньтина. Разъедемся из Чень-ду-фу одновременно.

От В. А. Обручева получил два письма, в которых он извещает, что оставил Пекин 3 января, и 18 января прибыл в Тайюаньфу, отсюда он едет в Ордос, в Боробалгасун через города: Вэньшуй, Учэн, Юньнинчжоу, Линьсянь, Цзэ-чжоу, Юйлиньфу и Хуайюань.

Дня через три мы оставим Чендуфу, Березовский отправится в Луньаньфу, я с остальными товарищами пойду в Да-цзянь-лу, по дороге из города Ячжоу сделаю экскурсию на гору Омишань.

Готовый к услугам Григорий Потанин».

«С. Ф. Ольденбургу. 15 августа 1915.

Дорогой Сергей Федорович!

Очень Вам благодарен за Ваше письмо. Вы спрашиваете, получил ли я Ваше письмо? После последнего свидания с Вами в Петербурге я получил от Вас три письма: одно с извещением о смерти милого Михаила Михайловича Березовского; другое Вы писали на пароходе, когда плыли между Омском н Семипалатинском (оно было подписано также и Вашими спутниками); третье и последнее – с известиями об окончании Вашей экспедиции. Очень радуюсь успеху ее. С нетерпением все мы будем ждать обнародования Ваших сборов.

Очень благодарен конференции Академии наук за пенсию. Ваше письмо застало меня в Аносе, в деревеньке на берегу Катуни в Алтае. Но завтра я уезжаю в Томск (вещи и книги все уже уложены; когда кончу это письмо, то уложу в чемодан чернильницу и перо; письмо пишу на каком-то завалявшемся листочке, и потому прошу извинить за его неопрятность), где адрес мой будет: Нечаевская, 52. <…>

Искренне преданный Вам и горячо любящий Григорий Потанин. От всей души желаю Вам здоровья».