…Еще зимой 1884–1885 годов, которую я проводил в Санчуани, я слышал о знаменитом буддийском монастыре Пи-лин-сы, лежащем на берегу Желтой реки ниже Санчуани в расстоянии дня скорой езды. Мне рассказывали, что это диво природы и человеческих рук, что там все скалы иссечены пещерами и покрыты изображениями богов в таком большом количестве, что по-тангутски этот монастырь называется Шянба-бумлынъ; в буквальном переводе это значит: «Шянба десять тысяч», а по комментарию: «Шянба и десять тысяч других изображений». Шянба есть имя божества, которое у монголов известно под именем Майдари, от санскритского Майтрея, откуда иранский Митра. Почему по имени этого божества названа эта местность будет видно из дальнейшего нашего рассказа.

Дорога к этому монастырю, говорили, убийственная. Нужно сначала из Санчуани ехать по большой дороге и потом свернуть с нее по горной тропинке, по которой мулы могут пройти только порожние, без вьюков. Другая дорога идет ближе к Желтой реке, по ней можно проехать с небольшим вьюком, но эта дорога гориста, то и дело приходится спускаться в глубокие овраги и выкарабкиваться из них на высокие горы. Третья дорога идет подле самой реки, которая в этом месте течет в узком ущелье.

Первые две дороги, проходящие но высоким горам, к последней относятся, как железная дорога, проведенная над крышами домов европейской столицы, относится к дороге, идущей по мостовой. Дорога подле реки, то есть самая нижняя, считается самой опасной; она лепится по карнизам над пропастью, в которой с шумом катит свои волны большая и глубокая река, и нередко всадник или мул со всадником вместе летят в пучину и находят в ней свой конец.

Безопаснее всего ехать по самой верхней, то есть по большой дороге; она и ровнее других. Зато последний коротенький спуск к монастырю служит прескверным возмездием за льготы на остальном протяжении дороги. Словом, какую из трех дорог ни выбери, на всех одинаково можно намаяться, особенно если с собой есть какой-нибудь вьюк.

Из Санчуани мне не удалось съездить в Пи-лин-сы; осенью 1885 года, возвращаясь в Санчуань из провинции Сычуань, я должен был близко проезжать от Пи-лин-сы и потому заблаговременно постарался разузнать, с какого пункта на большой дороге, ведущей из города Лань-чжоу в Санчуань, удобнее всего свернуть к Пи-лин-сы. Оказалось, что из деревень, лежащих на тракту, ближе всех к монастырю деревенька Сун-чжя-чыр. Дойдя до нее, мы остановились в ней на ночлег с намерением на другой день отправиться в Пи-лин-сы.

Совершенно неожиданно для меня деревенька эта оказалась населенной окитаившимися монголами, совершенно такими же, какие населяют и знакомую нам местность Санчуань. Она основана лет десять с небольшим назад во время мусульманского восстания. Прежняя родина здешних крестьян находится на правом берегу Желтой реки в местности Тун-шян, где есть несколько деревень, населенных монголами этого рода. Как все тун-шянские монголы, и жители деревни Сун-чжя-чыр мусульмане. Поэтому наш спутник, лама Серен, уроженец Санчуани, несмотря на единство языка и племенное родство с жителями этой деревни, отнесся к ним очень недружелюбно.

Десять лет, протекшие здесь со времени мусульманского восстания, были не достаточны для того, чтобы заровнять ту пропасть, которую вырыл мятеж внутри здешнего населения. Многие герои того времени еще живы; многие лица, раззоренные мятежем, до сей поры не поправили еще свои состояния. Все еще целые деревни, даже города, даже сплошные округа, лежат в развалинах, не говоря о монастырях и отдаленных кумирнях[231]. Многие помнят еще, какую цветущую картину представлял здешний край до восстания[232], и могут сравнить настоящее запустение с тем, что было. Многие потеряли в мятеже не только свое благосостояние, но и лишились дорогих их сердцу людей; для этих потерянное было невозвратимо. Две партии в народе, правительственная и бунтовавшая, как будто только временно сложили оружие и готовы при первом поводе вновь вцепиться друг другу в бороду. Лама Серен не иначе называл жителей Сун-чжя-чыра, как ворами, конечно, заглазно. «Скажи ворам, чтоб они закрыли окна ставнями», отдавал он приказание нашему слуге, тангуту Гендуну.

Что до меня касается, я был обрадован тем, что еще раз встретил тун-шянцев. Проходя через местность Тун-шян осенью 1884 года, я не имел времени записать ни одного тун-шянского слова, а потому в Сун-чжя-чыре я сейчас же собрал около себя толпу местных крестьян и пополнил этот пробел. Монгольское племя, живущее оседло в долине Желтой реки между городами Ланьчжоу и Уян-бу, отличается разнообразием говоров. Отъедешь двадцать верст, и новый уже говор. В особенности отличаются говором монголы-мусульмане от монголов-буддистов, вероятно, по той причине, что между ними не бывает смешанных браков.

На другой день наш караван и при нем моя жена отправились далее по большой дороге в Санчуань, а я и лама Серен без всяких вьюков поехали в Пи-лин-сы, до которого от деревни Сун-чжя-чыр считается не более десяти ли (пяти верст). Хозяин дяня {постоялый двор}, в котором мы ночевали в деревне, проводил нас сажен двести от деревни, чтобы указать на башню, торчащую на одной из соседних горных вершин. Около этой башни мы должны, по его словам, найти тропинку, которая сведет в овраг, а по оврагу мы прямо и попадем в Пи-лин-сы.

Тропинка найдена, и мы начинаем по ней спускаться в овраг, дно которого мы видим глубоко, глубоко внизу. Это было ранним утром; солнце еще не вышло из-за гор или, по крайней мере, из-за туч, собравшихся на востоке; тень еще лежала на горах, а в овраге было и еще темнее. Спуск был дьявольский; рассказы, слышанные мною в Санчуани, не преувеличивали нисколько трудностей, с которыми соединено путешествие в знаменитую обитель. Иногда мулы, хотя и были порожние, потому что мы спускались пешком и вели их в поводу, по крутизне дороги не хотели идти; узенькая тропинка местами прерывалась глубоким провалом, какие часто образуются в лёссе («желтая земля», желтозем, светло-желтый или палевый известковый суглинок, песчано-глинистая порода с известковыми включениями), и была срезана покато к пропасти.

Спустившись на дно долины, мы очутились в местности совершенно особенного характера. Деревня Сун-чжя-чыр лежит между плоскими лёссовыми горами; здесь нас со всех сторон обступали высокие отвесные скалы.

…Ближе к реке, встречаются удивительные столбообразные и кеглеобразные формы. Эти формы кажутся искусственными. Кроме внешнего очертания, здешним скалам еще более придают сходство с искусственными сооружениями их гладкие, как грани, стены. В одном месте вы видите высокую до 20 сажен высоты пятигранную башню; в другом несколько таких башен как бы составляют одно общее целое; большая, средняя остроконечная вершина с прилепленными к ней кругом другими такими же остроконечными вершинами меньшей величины делают эту группу скал похожею на колоссальный храм, точно перед вами оболваненный, но не разделанный в подробностях готический собор. Проходя далее по оврагу, вы оставляете с боку узкий промежуток между двумя высокими отвесными скалами, такой же тесный и такой же темный, как улица в старом немецком городе. В нижнем конце главного ущелья, по которому мы спускались, там, где оно выходит на долину Желтой реки, стоят две отдельные скалы вроде обелисков или колонн, оставшихся от развалившихся колоссальных ворот…

Песчаники, из которых состоят скалы, двух родов: один темный, более плотный, другой светлый, мягкий и скорее выветривающийся; чередующиеся пласты этих двух родов песчаника лежат горизонтально. Светлый песчаник во всех уровнях от подошвы до самых верхушек скал изрыт нишами разных очертаний – круглыми, продолговатыми, приплюснутыми и т. п. Эти ниши или углубления, располагаясь горизонтальными рядами, делают стены скал еще более похожими на человеческие соооружения. Кажется, перед вами поднимаются стены многоэтажных дворцов с многочисленными окнами…

Леса между этими красными дворцами нет, здесь гнездятся только кустарники барбариса и караганы. Вероятно, летом, когда кустарники бывают одеты зеленью, ущелье смотрит приветливее, мы же посетили его в такую позднюю пору, когда здешняя растительность впала уже в общий серый цвет.

О недавно прошедшем сезоне говорили только красные ягоды, висевшие на ветвях барбариса, как будто украшения, нашитые на изношенном полинялом платье, да белые шары летучек ломоноса, подвешенные на кустах засохшей караганы и напоминавшие седые букли на сморщенном лице кокетливой старушки.

Развалины монастыря Пи-лин-сы разбросаны на обоих боках долины. Тут было две обители: одна ближе к нижнему входу в ущелье, другая полверсты или более выше; в нижней считалось до 300 лам, в верхней до 200. Теперь от этих обителей остались одни только развалившиеся чуть не до основания стены. Кроме этих обителей, много отдельных келий было разбросано по всему ущелию. Многие ниши, образовавшиеся естественным путем в мягких слоях песчаника, также были приспособлены к обитанию.

Внутри обителей были, конечно, и богослужебные храмы и кумирни, но настоящие святыни этого места, и доселе привлекающие богомольцев, собраны в нишах скалы на правом боку ущелья, как я сказал, саженях во ста от выхода его на Желтую реку.

Здесь весь нижний ярус скалы, поднимающийся как отвесная стена, на всем протяжении усеян нишами, разделанными человеческой рукой в квадратные каплицы. Некоторые из этих ниш находятся у самого подножия скалы, ряд других тянется выше, образуя как бы второй этаж; над этим еще третий ряд. Ко всем нишам верхних рядов были некогда устроены ходы в виде винтовых лестниц и горизонтальных галерей. Но теперь от этих лестниц, галерей и балконов остались только обгорелые балки, местами торчащие из скалы, а еще чаще о существовании их свидетельствуют одни пустые гнезда для балок.

Одни ниши таких размеров, что человек мог бы въехать в них на лошади; другие не более слухового окна. Всех ниш я насчитал около шестидесяти. Если вы будете входить в ниши нижннго яруса, – верхние ряды теперь недоступны для осмотра, – вы в некоторых из них увидите статуи, иссеченные из той же скалы, из которой состоят стены ниш.

Статуи некогда были покрыты штукатуркой и красками, но они остались только на двух из них. Фигуры стоячие, отделены от стены промежутками; скульптор должен был выбрать часть скалы, отделяющую теперь статуи от стен ниш. В одной удлиненной вдоль подножия стены нише, на широкой ступени под плоским сводом, лежит саженное тело спящего Будды, другими словами Будды в нирване.

Но самая важная статуя в Пи-лин-сы – статуя Шянбы (тибетю, монг. – Майдари). Она высечена на открытой поверхности скалы; другие фигуры скрыты внутри нишъ; статую Шянбы видно из долины. Ею, можно сказать, и начинается ряд святынь, если идти по ущелью сверху вниз. Фигура бога представлена сидящею на стуле с опущенными ногами. Если бы не сидячее положение, это изваяние не уступило бы, вероятно, в величии известным бамиянским статуям.

Мне возможно было измерить только расстояние между расставленными ступнями ног; это измерение дало мне 8 метров; отойдя на другую сторону ущелья и поднявшись на гору до уровня, на котором находится грудь статуи, я мог судить об относительных размерах статуи; как мне казалось, длина ноги статуи от колена до ступни была равна расстоянию между ступнями, а высота всей статуи была в три раза более, чем голень. По этому расчету статуя имеет 24 метра высоты. Туземцы говорят, что в ноздрях статуи гнездятся голуби.

Ступни статуи приходятся на высоте около 3–4 сажен над дном долины; под ногами статуи была устроена терраса или насыпь, обшитая снаружи каменной стенкой; слева и справа к ногам статуи вели каменные ступени. Остатки всего этого видны и теперь. Над статуей, выше головы, с правой и с левой сторон видны пещеровидные углубления в скале; в каждом из них на высоте десяти сажен над дном долины были некогда построены висячие кумирни, к которым вели совершенно отвесные лестницы; поднявшись по одной из них, можно было по висячим балконам ходить в уровне выше головы статуи. Теперь кумирен уже нет, но один висячий балкон каким-то чудом остался в нише с правой стороны.

Шянба представлен, как я уже сказал, сидящим на троне; правая рука его лежит вдоль правого колена; левая, прижатая к животу, имеет открытую ладонь обращенною вверх; может быть, она прежде что нибудь держала. Голова статуи, вместо шапки, покрыта бугорками, которые должны изображать куафюру (головное украшение). Средний бугорок, приходящийся на темени, выше других; это так называемый у буддистов «усниша»; это, будто бы, пучок волос; остальные же бугорки должны быть приняты, уверяют сведущие люди, за обритые волосы. Бугорки и кольцо, надетое на лбу, были покрыты позолотой. Поверхность статуи была некогда покрыта слоем глины или штукатуркой, на которой были вылеплены складки и другие части одеяния, но по большей части эта лепная работа свалилась; только на левом плече статуи остались какие-то следы ее, отливающие металлическим блеском.

Кроме этой колоссальной статуи, есть две или три небольшие, также иссеченные не в глубоких нишах, а в полунишах, так что статуи отлично видны со дна долины. Оне стоят на значительной высоте над последним. Кроме статуй на отвесной поверхности скалы, местами вырезаны в виде барельефа ряды так называемых чортэнов, т. е. башен-прахохранительниц.

Уцелели от разрушения только те статуи, которые высечены из камня; но здесь, вероятно, было много статуй, вылепленных из глины и частью разрушенных ударами фанатика-мусульманина, частью размытых дождями.

Когда все это было в целости, когда по поверхности скалы лепились одна выше другой расписанные яркими красками и золотом кумирни, когда лестницы, подобно вьющимся растениям, цеплялись за выступы скалы и взбегали на высоту десяти сажен, и легкие балконы висели над бездной, вид скалы, иссверленной жилищами богов, был, вероятно, очень живописен. Все это было разрушено мусульманами во время восстания.

Мятежники спустились в долину со стороны деревни Сун-чжа-чыр, по той же тропинке, по которой спустились и мы; монахи защищались и обстреливали тропинку, но без успеха; мусульмане спустились на дно долины и принялись грабить монастырь; сначала перебили статуи в нижнем ряду ниш, а потом пустили по скале огонь, который по деревянным лестницам забрался к самым верхним постройкам и истребил их без остатка. Потом были разрушены храмы на дне долины, и монастырские кельи обращены в груды камней. Теперь едва ли можно надеяться, что Пи-лин-сы когда нибудь возникнет из развалин. В настоящее время около великого Шянбы не живет ни один монах; пока я мерял богов метрической лентой, а лама Серен набожно припадал к ним висками, ни одна душа не помешала нашим занятиям. Впрочем тангуты, отправляясь по святым местам, заходят поклониться и Шянбе. Мы видели также, что местами какой-то набожной рукой собраны в кучу валявшиеся на дороге изразцы, но к восстановлению святыни, по-видимому, и не думают приступать.

Ничто так не возмущает душу, как насилие над чужим верованием. Разрушители буддийских святынь думали, конечно, что они истребляют вредное лжеучение, но хотя бы и так, все-таки знамя, на котором написано: «веруй только по-моему!» не может рассчитывать на сочувствие. Теперь эти поруганные святыни только подновляют своим видом озлобление буддистов против недавних хозяев страны.

Буддийские монастыри единственные пока духовные центры в Средней Азии. Все лучшее, что нарождается в населении, люди с нежным сердцем, способные к состраданию или увлечению бескорыстной идеей, жаждущие знания или чувствующие в себе влечение к умственному труду, словом люди, которые на другой культурной степени или посвятили бы свою жизнь бескорыстному служению науке, или отдались бы какому нибудь общественному делу, – все это здесь идет в монастыри. В них сосредоточено все здешнее знание, вся книжная мудрость. Положим, точная наука отсутствует в этих книгах, но в них подробно разработывается культ милосердия. Соображая это, еще менее прощаешь фанатикам, которые поджигали буддийские святыни.

В долине, в которой, может быть, и во время существования обители не было шумно, теперь было совершенно тихо. Нарушалась ли тишина каким-нибудь чириканьем птиц, не помню. Маленькая ночная бабочка, летавшая над посохшей травой, вот было единственное, оставшееся в памяти, проявление животной жизни в долине… Бедная бабочка тщетно искала цветов, на которые можно было бы присесть и покормиться, или подруг, с которыми можно было бы покружиться в воздухе.

Я попал в Пи-лин-сы в момент, когда здесь все – и жизнь человека, и жизнь природы, были прекращены, замерли; все было руина. Монастырь лежал в развалинах; растительность увяла; мир насекомых замолк. Самая эта дикая картина, которую представляют толпящиеся в долине скалы, чему обязана своим существованием, как не деятельной тоже силе разрушения? Разве эти скалы тоже не развалины? – развалины формации, которую природа когда-то здесь созидала, и которая теперь ею же предназначена к сломке и уборке? Как идет теперь этому месту название «долина смерти»!

Мы выезжаем из ущелья на Желтую реку. При выходе из ущелья видны развалины башни, так называемого чортэна, построенного на пригорке. Теперь это просто груда камней. Дорога потихоньку взбирается на пригорок с чортэном, минует его, огибает природный обелиск, стоящий при выходе из ущелья на правой его стороне, и заворачивается направо, то есть вверх по Желтой реке, проходя по узкому карнизу на высоте двух или трех сажен над рекой.

Берега реки были оживлены в это время людьми, которые с берега ловили плывущий по реке лес. После мы узнали, что это были рабочие очень известного в здешнем крае Ма-та-женя. Около развалин славного буддийского монастыря Пи-лин-сы очень кстати рассказать об этом человеке. Ма-та-жень мусульманский ахун, который сделал ловкую карьеру во время восстания и из ахунов (мусульманский ученый, богослов) сумел сделаться китайским военным генералом. Ма-та-женя зовут также Ма-ахун; Ма – фамильное имя ех-ахуна; та-жень по-китайски вельможа, сановник, буквально «большой или великий человек». Зовут его еще также Мо-нью-ку по месту его родины, по деревеньке, лежащей недалеко от города Хо-чжоу. Во время восстания этот кривой ахун явился сначала заправителем мусульманского дела в здешней провинции; он во главе мятежной шайки расхаживал по окрестной стране и не столько хлопотал о торжестве месяца над язычеством, сколько о набивании своего кармана. Его шайка разрушила и разгромила Санчуань; ему же приписывается разрушение Гумбума. «Все серебро Гумбума, Санчуани и других соседних мест в руках теперь у Ма-та-женя», говорил мне лама Серен. В Синине, попавшем также в руки мусульман, в это время во главе местного управления был поставлен Тин-сы-ахун; это был человек справедливый по отзыву даже противников, китайцев-язычников, но власть его, вероятно, не простиралась на шайку Ма-та-женя. Когда армия Цзо-гун-бу, вооруженная по-европейски, начала теснить мусульман-мятежников в восточной части провинции Ганьсу, и Ма-та-жень понял, что дело мусульман проиграно, он с легкой душой повернул фронт и перешел на сторону императорских войск. Он свалил весь мятеж в этой стране на Тин-сы-ахуна, который и был императорскими войсками схвачен и казнен. А Ма-та-жень, прежде громивший китайцев, с тем же усердием начал усмирять теперь мусульман и получил звание «та-женя», генеральский шарик и постоянный отряд солдат для свиты. Теперь он богатейший человек в крае, и нет здесь человека, который бы его не знал или о нем не слыхал. Он имеет дом и в Лань-чжоу, и в Хо-чжоу, и в селении Та-хо-чжа, и в своей родной деревушке Мо-нью-ку; и в каждом из этих домов у него есть жена и домочадцы. После военного гения он обнаружил и гений коммерческий; нет, кажется, отрасли торговли, которой бы он не захватил в свои руки. Торговлю лесом и сплав его по Желтой реке в Ланьчжоу он монополизировал. Кроме того, по всей окрестной стране, по городам и деревням, рассеяны его лавки, харчевни, дяни (постоялые дворы) и тан-пу (закладные дома). Теперь этот изменник и мятежник видное лице в крае, вмешивается во внутренние дела буддийских монастырей и пишет доносы или, как принято на местном официальном языке выражаться по отношению к нему, подает мудрые советы высшим управителям.

Немного проехав вверх по долине Желтой реки, мы увидели прилепленную к скале беленькую и чистенькую кумирню, а внизу под ней несколько монастырских келий. Это Шуй-лэн-дун («Пещера с холодной водой», по объяснению саньчуаньцев). Здесь мы заранее еще предполагали сделать небольшой отдых и напиться чаю. В кельях живет здесь пять, шесть монаховъ; это остатки от многочисленной братии монастыря Пи-лин-сы. Старый монах с седенькой щетинкой на черепе вышел на тесную улицу между кельями и пригласил нас войти в его дом. Дом был только что выстроен, как и все другие здешние дома; община едва начинает поправляться после погрома. Старик лама сообщил мне, что от всей братии Пи-лин-сы найдется теперь разве человек тридцать, все они живут по разным тангутским монастырям, кто в Лабране, кто в других местах.

Все ламы в Пи-лин-сы были китайцы, но это не были хэшаны, то есть не были буддийские монахи китайцы, читающие свои книги по-китайски. Братия в Пи-лин-сы изучала тангутский язык и на нем отправляла богослужение. Поддерживалась, то есть рекрутировалась, эта братия преимущественно из китайских деревень, лежащих на юг от Пи-лин-сы, на противоположном берегу Желтой реки.

Действительно, проезжая по дороге из Лань-чжоу в Хо-чжоу осенью 1884 года, я видел одну китайскую деревню, жители которой держатся буддийской религии, как монголы. Говорят, тут много таких деревень; такие буддийско-китайские деревни есть будто бы и на северном берегу Желтой реки. Мне кажется, что эти китайцы не настоящие китайцы, а окитаившиеся монголы или тангуты. Сколько я видел монахов из бывшего Пи-лин-сы, мне показалось, все они были типа не китайского. Мальчик лама, которого мы увидели в Шуй-лэн-дуне, был настоящий гумбумский банди (послушник), а сам старичок ни дать, ни взять, лама из какого нибудь монастыря в Ордосе.

Почтенный старик проводил нас в кумирню, которую мы видели в горе. Каменная крутая лестница ступеней в сорок ведет на террасу перед входом в кумирню. Терраса с наружной стороны кончается отвесным обрывом в несколько сажен и ничем не огорожена; но над самой верхней ступенью, по которой поднимаются на террасу, выстроены ворота, замыкаемые ключом.

Здание кумирни закрывает собою две пещеры, параллельно углубляющиеся внутрь скалы; пещеры разделены друг от друга природным довольно толстым простенком.

Внутри кумирни потолок, задняя стена, боковые стены и пол – все это природная скала; только один передний фасад построен человеком и имеет вид ширм, скрывающих внутренность пещеры, вроде того, как в наших храмах иконостас отгораживает алтарь.

Весь фасад состоял из изящной решетки, заклеенной изнутри разноцветной бумагой и служившей вместо окон; розетки и другие цветные фигуры показывали, что старик лама, состоящий надзирателем кумирни и наклеивавший бумагу, не лишен вкуса и мастер располагать цвета.

Входная дверь устроена в середине фасада, как раз против каменной скалы, разделяющей две пещеры. У этого простенка, против входа, устроен жертвенник, за которым подле стены поставлено изображение какого-то божества. Вход в левую пещеру был забран деревянной стенкой, в которой была видна дверь. Старик лама пропустил нас через нее.

Мы очутились в высокой и светлой зале; отверстие пещеры гораздо больше деревянной перегородки, которая заграждает только нижнюю его половину, вверху остается большое окно, через которое зала щедро заливается светом. Здесь мы, однако, ничего не увидели, кроме когда-то расписанных и теперь полинявших стен, да лежавшего на полу ее мусора, в который мусульмане обратили живших здесь богов. Отшибленные головы, ноги, кисти рук, безголовые торсы, были навалены кучами и валялись в беспорядке на полу залы и напоминали первый план батальной живописи. Когда храм опять будет приведен в порядок и вновь населится богами, он будет самым светлым ламайским храмом.

Все храмы, которые строит здесь сам человек, обыкновенно страдают недостатком света; маленькие окна пропускают внутрь ламайских храмов только полусвет, а потолки в них обыкновенно поддерживаются целым лесом колонн. Ламайские архитекторы не умеют строить таких величественных сводов, какой здесь устроила сама природа.

Вход в правую пещеру оставлен открытый. Потолок ее значительно ниже, чем в левой пещере. Как потолок, так и стены, не смотря на их неровности и желваки, сплошь расписаны какими-то сценами и пейзажами: тут и морские виды, и рощи, и дворцы, люди, животные, корабли и т. д.

Посередине пещеры киот или стеклянный колпак, в котором помещается вылепленное из глины изображение богини Гуань-ин-пусы; оно недавно привезено сюда из Лабрана, где было исполнено по заказу для здешней кумирни.

Перед богиней снаружи было повешено несколько мячиков или шариков из разноцветного шелка вроде тех, которые у нас подвешиваются к детским люлькам. Мало этого, перед киотом устроена особая перекладина на двух столбах вроде виселицы, на которой висела коллекция из двух десятков подобных же разноцветных шаров, гармонично подобранных.

За киотом Гуань-ин-пусы слышно мерное падение водяных капель в бассейн, Стоя в пещере, чувствуешь сырость. Действительно в задней стене пещеры выступает вода, сочится и каплет с нее в бассейн или естественное углубление в полу пещеры. Края бассейна приподняты над полом пещеры вершков (4,4 см) на шесть. Это ограждение замыкает бассейн со всех сторон и не допускает воде разливаться по полу кумирни; из бассейна вода, вероятно, уходит в какие-нибудь трещины скалы, так что бассейн не переполняется. Вообще пещера опрятна, пол в ней сухой, а не покрывается слякотью, как в других подобного рода пещерах.

Лама поднес нам в медной чашечке воды из этого ключа, которая, повидимому, считается святой или, по крайней мере, необычайной; каждый из нас сначала отпил из чашки, потом остатками покропил себя и помочил волосы на голове.

В стене над бассейном показывают природную неровность вроде ласточкина гнезда, то есть желвак или выпуклость, в верхней поверхности которой есть чашевидное, или вернее стакановидное углубление. Оно всегда наполнено водой. С этим стаканом воды связан один обряд.

Когда в Санчуани бывает засуха и жители желают упросить небо даровать дождь, они отправляют депутацию к Гуань-ин-пусе в Шуй-лэн-дун; депутация состоит из трех лиц: «инь-яна», то есть шамана, «тереучи» (это особый выборный, сменяемый через три года, чин, обязанность которого участвовать в обрядах, совершаемых во время грозы) и «холавыра» (тоже род шамана).

Дело в том, что, по саньчуаньским верованиям, выпадение дождя зависит от божества, которое в Санчуани, как и во всем Китае, называется «лун-ван». Санчуаньцы говорят, что лун-ванов множество; что в каждой местности свой лун-ванъ; все они различно рисуются или лепятся и носят по местностям различные имена.

Лун-ван Санчуани называется Со-чжие и изображается с красным лицом. Этот самый Со-чжие когда-то был свирепым богом, но встретился с Гуань-ин-пусой, должен был испытать на себе ее могущество, смирился, смягчился сердцем и поступил в ее ученики. С тех пор он чтит ее, как своего учителя (бакши), помнит сделанный ему урок и всегда чувствует ее власть над собой.

Поэтому-то недовольные скупостью бога дождя санчуаньцы и ходят жаловаться на него вододательнице Гуань-ин-пусе, обитающей в пещере Шуй-лэн-дунъ; несколько почтенных стариков, предварительно выдержав семидневный пост, состоящий в отказе от мяса и чесноку и от ношения панталон и обуви, несут на своих плечах статую Со-чжие в Шуй-лэн-дун в сопровождении трех упомянутых выше депутатов. Прибыв в Шуй-лэн-дун, статую Со-чжие ставят в правой пещере подле Гуань-ин-пусы и оставляют тут на целую ночь. Депутация приносит с собой глиняную флягу и шелковую нить или шнур; флягу ставят на пол пещеры подле бассейна, один конец нити опускают в описанный выше стакан в стене пещеры, другой во флягу; вода из стакана по нитке начинает медленно сочиться во флягу. Когда на дне фляги скопится несколько капель, депутация уходит в Сан-чуань в уверенности, что теперь скупой Со-чжие откроет хляби небесные; когда же действительно прольет дождь, депутация вновь идет в Шуй-лэн-дун, и капли, унесенные во фляге, возвращает в бассейн.

Положив на алтарь связку мелких медных китайских монет, поставив каждому богу по масляной лампадке, мы спустились из кумирни вниз в келью старика ламы, чтоб поблагодарить его. Старик угостил нас чаем из жареного ячменя с молоком. Оставив ему еще связку монет, которую он ни за что не хотел принять, как плату за гостеприимство, и принял только, как дар в кумирню богам, мы распростились с ним и поехали догонять свой караван, который из деревни Сун-чжя-чыр ушел вперед в Санчуань……

«П. П. Семенову-Тян-Шанскому. 5 апреля 1884 г., Тяньцзинь.

Многоуважаемый Петр Петрович!

Плавание наше на военных судах, сначала на «Минине», потом на «Скобелеве» кончилось. «Минин» остался в Батавии чиниться и должен был пробыть там до 1 апреля. В Батавию пришел «Скобелев» с адмиралом Копытовым[233]. Он сам пересел на «Минина», а экспедицию отправил на «Скобелеве» в Чифу. При неблагоприятном северо-восточном муссоне «Скобелев» почти весь путь до Чифу совершил под парами. По расчету моряков, доставление экспедиции из Батавии в Чифу стоило казне поэтому порядочных денег, так что мне, всегда старавшемуся как можно дешевле стоить правительству и Обществу, было ужасно совестно слушать эти расчеты. Г-н же Копытов – патриот и особенно хлопочет о сбережениях. Нельзя не признаться, что морское ведомство было очень любезно, простирая так далеко свое сочувствие экспедиции и Географическому обществу.

Во время путешествия члены экспедиции пользовались безграничным гостеприимством командиров судов, Романа Андреевича Гренквиста и Вадима Васильевича Благодарева, и унесли с собой самые теплые воспоминания как об них, так и об остальных офицерах экипажей. Члены экспедиции единодушно просят Вас, как представителя Географического общества, благодарить управляющего Морским министерством за оказанное им содействие. Что касается до меня лично, то я чувствую себя теперь в таком большом долгу перед правительством, что сомневаюсь, чтоб при всем моем старании и трудах мне удалось возместить этот долг. Будем изо всех сил стараться. Глубоко преданный Вам Григорий Потанин.

Готовый к услугам Григорий Потанин».

«А. В. Григорьеву[234]. 12/24 мая 1884 г., Пекин.

Многоуважаемый Александр Васильевич!

Завтра, 13/25 мая, мы оставляем Пекин. Идем на наемных мулах сначала в Утай, а оттуда в Куку-хото… В Пекине мы все время пользовались безграничным гостеприимством нашего посланника, Сергея Ивановича Попова. Вся экспедиция была помещена на посольском дворе. По просьбе посланника, китайское правительство выдало нам охранный лист и известило, что к генерал-губернаторам провинций Шаньси и Ганьсу, а также к монгольским князьям сопредельных степных областей, написаны письма о чинении нам свободного пропуска и оказании содействия.

В Тяньцзине мы познакомились с бывшим нашим консулом, Карлом Ивановичем Вебером, который имел разговор о нашей экспедиции с генерал-губернатором Чжилииской провинции – Ли Хун-чжаном. По просьбе г. Вебера, Ли Хун-чжан также обещал написать письма к генерал-губернаторам северо-западных провинций.

Нельзя ли выслать три экземпляра «Очерков Северо-Западной Монголии»: один экземпляр в Тяньцзинь – Андрею Андреевичу Белоголовому, который очень любезно нас принял в свой дом и не только кормил в течение двух недель, но даже снабдил нас многим необходимым на дорогу, даже книгами и брошюрами, относящимися к западной окраине внутреннего Китая; второй экземпляр – нашему посланнику в Пекине, Сергею Ивановичу Попову; третий – Л и Хун-чжану, генерал-губернатору Чжилийской провинции. <…> Экземпляр для Ли Хун-чжана можно адресовать или через посольство или прямо нашему консулу в Тяньцзинь».

«А. В. Григорьеву. 10(22) сентября 1884 г., Боробалгасун.

Многоуважаемый Александр Васильевич!

Путь наш по Ордосу кончился. С 14 сентября (по нов. ст.) мы живем в Боробалгасуне, крайнем пункте Ордоса на юге, и сегодня собираемся выступить в дальнейший путь по направлению к Ланьчжоу.

Из Гуйхуачэна мы вышли 31 июля, а 3 августа достигли города Хэкоу, лежащего на северном берегу Желтой реки. Переправа через Желтую реку по случаю большой воды была перенесена в это время на 15 ли ниже в местность Хатунхошу. 4 августа мы переправились на правый берег реки, и, простояв здесь несколько дней по случаю дождей, двинулись 8 августа далее.

11 августа мы были в ставке князя хошуна Джунгар. Джунгарский князь, хотя по родовитости уступает своему соседу вану, но за свои услуги во время мусульманского восстания получил важный чин и управление всеми семью хошунами Ордоса. Он очень благосклонно относится к европейцам, любит европейские вещи и имеет, между прочим, до 200 часов.

Мы были приняты князем очень радушно. Князь сделал распоряжение, чтоб на всем пути нашем до Боробалгасуна нас от хошуна до хошуна провожали три проводника, в том числе один дзанги. Эти люди служили нам в то же время вместо слуг и рабочих, так что мы других во время пути по Ордосу и не нанимали.

На дальнейшем пути мы миновали ставки князей Джасына, вана и ушинского бэйсы, но никого из них не видали. Ван и ушинский бэйсы оказались уехавшими из дома. О ване нам еще в Джунгаре говорили, как о человеке недостаточно умном и старовере, боящемся европейцев. Еще на пути к его ставке ли за 15 к нам выехал мерен со свитой и начал упрашивать нас не подходить близко к ставке вана. После продолжительных переговоров мы выговорили право остановиться в 6 ли от ставки.

В Боробалгасуне мы отпустили последних конвойных, данных из хошуна Ушин, и здесь, благодаря содействию бельгийских миссионеров, имеющих в Боробалгасуне свою станцию, наняли 4 рабочих монголов из христиан…

Развалины городов, которыми славится Ордос, встречаются только по окраинам его. <…>

Во время пребывания в хошуне вана я съездил на реку Чжамхак, где находится святилище семи ордосских хошунов, так называемое Эджен-хоро, т. е. две юрты, в которых хранятся, но уверению монголов, кости Чингис-хана. При этом хорошо живут дархаты, которые обязаны оберегать святыню. Их считается до 1000 душ; они управляют джайсаком или таргой и состоят в ведении вана, который по этой причине носит титул джинона.

Главное празднество в Эджен-хоро бывает в 21 число 6-й луны, причем совершается, по-видимому, очень древний обряд, состоящий в закапывании в землю ног живого человека.

Существует предание, что во времена Чингиса с неба спустилась лошадь цвета яичного белка, Ондюго-чаган-мори, на которой и стал ездить Чингис. Лошадь эту привязывали к золотому приколу алтын-хата-сун. И теперь будто бы дархаты всегда пасут белую подобную лошадь; после смерти ее, отыскивают в народе другую подобную и покупают. Во время Чингис-хана один дархат, по имени Тогус-чокту, украл золотой прикол. Чингис-хан велел его закопать в землю по горло и к нему привязать белую лошадь. «Будь же ты сам вместо золотого прикола», – сказал он вору и завещал, чтобы и впредь потомков этого преступника закапывали в землю раз в год. Потомки Тогут-чокту живут и теперь в Ордосе. Глава этой фамилии ежегодно обязан являться в Эджен-хоро; прежде ему закапывали все туловище по горло, теперь закапывают только ступни. Он должен стоять, не шелохнувшись, с утра до обеда, к нему привязывают белую лошадь. Затем перед ним льют молоко, князья и простой народ поклоняются и дарят ему деньги, серебро и скот. В этот момент он считается святыней, богден-хунь.

Готовый к услугам Григорий Потанин».

«А. В. Григорьеву. 1(13) ноября 1884 г., Ланьчжоу.

Многоуважаемый Александр Васильевич!

Последнее письмо Вам я писал из Боробалгасуна, католической миссионерской станции в южном Ордосе, в хошуне Оток. Боробалгасун мы оставили 10 [22] сентября. Дорога, по которой ходят отсюда в Ланьчжоу караваны, идет через ничтожный, более чем наполовину разрушенный мусульманами китайский городок Хуамачи (по-монгольски Тергехото). На пути в Хуамачи мы свернули немного в сторону от обычной дороги, чтобы посетить солеосадочное озеро Бага-Шикыр. Озеро это вместе с несколькими другими, солеными же, образующими с ним одну группу, лежит между плоскими хребтами или увалами. Такой слегка холмистый характер местность несет почти до самого города Линчжоу, куда мы пришли через 5 дней по выходе из Боробалгасуна. <…>

Линчжоу лежит на равнине, по которой протекает река Хуан-хэ. Это небольшой городок, окруженный фруктовыми садами; здесь вызревают абрикосы и персики. Линчжоу существовал уже во времена Чйнгис-хана, но, по словам местных жителей, нынешний город стоит на третьем месте, следовательно, чего-нибудь очень старинного в нем встретить нельзя. Притом город был дотла разрушен мусульманами; целыми остались одни городские стены; все прежние кумирни представляют груды кирпичей.

От Линчжоу на юг тянется непрерывная полоса селений вдоль канала, выведенного из Хуан-хэ в 70 ли выше города. Канал имеет до 3 саж[еней] ширины и там, где пересекает долины притоков Желтой реки, идет по акведукам, поднимающим воду канала на высоту нескольких сажен над дном долин. По обе стороны канала население так густо, что все пространство между Линчжоу и селением Цзин-цзи-пу, а может быть и далее к югу, представляет сплошной фруктовый сад, местами прерываемый рисовыми полями, огородами и многочисленными усадьбами, большей частью стоящими в одиночку или группами в два-три двора. Некоторые усадьбы обнесены высокой зубчатой стеной и говорят путешественнику о военном положении, в котором край находился еще недавно.

Канал разделяет два враждебных населения; к западу от канала живут китайцы-язычники, к востоку – мусульмане. Говорят, будто китайское правительство запретило мусульманам селиться на левом берегу канала, и те мусульмане, которые тут жили, выселены были на правый берег или избиты, а их фанзы заняты язычниками. По другим показаниям, эти-то стеснения в свободном переселении и запрещение мусульманам жить в городах Нинся и Линчжоу послужили главной причиной восстания в здешней области.

Туземные жители уверяют, что все, что теперь путешественник видит перед собой, есть плоды трудов последних десяти лет, потому что все прежние фруктовые деревья были вырублены во время мусульманского восстания. И в самом деле мы здесь нигде не видели таких столетних деревьев, какие встречали в деревнях около Бао-дин-фу на пекинской равнине или в долине Желтой реки около Цзиньюаня.

Весь край от Линчжоу до Цзиньюаня несет многочисленные следы опустошения; встречаются целые города, в которых нет ни души; бывшие городские постройки сравнены с землей… Разрушенные деревни встречаются во множестве, и то, что представляют теперешние деревни и города, является ничтожным и бедным по сравнению с прежним, насколько можно судить по развалинам как общественных, так и частных зданий. Нужно полстолетия, чтобы край пришел в прежнее цветущее положение.

Городок Цзин-цзи-пу, куда мы пришли 7 октября, был, по рассказам, центром восстания. Здесь была резиденция ахуна Ма-хуа-луня, который управлял краем, когда он находился в руках мятежников. Им будто бы были построены нынешние стены городка. Ма-хуа-лунь был взят в плен или, по словам мусульман, сам отдался в руки законных властей и казнен; два его сына бежали в ущелья хребта Ньютоусань (на правом берегу Хуан-хэ, выше Цзин-цзи-пу) и также были схвачены и казнены. Дом, в котором жил Ма-хуа-лунь, был обращен теперь в кумирню или сы-тан в честь китайского генерала Леу Шу-саня, убитого во время войны с мятежниками. <…>

Строение гор на всем пройденном нами пути от Пинянся до Ланьчжоу однообразно; повсюду мы встречали горизонтальные пласты красноватого песчаника, покрытого толщами лёсса иногда до 200–300 футов мощностью. Только в двух местах мы встретили две другие породы: к северу от р. Тяоцуй (единственная порядочная по величине река на всем пути от Линчжоу до Ланьчжоу) лёсс покрывает круто приподнятые пласты конгломерата, а к югу от Цзиньюаня, на левом берегу Хуан-хэ – хребет, состоящий из кремнистых и глинистых сланцев. Здешние песчаники содержат в себе соль иногда в таком количестве, что их ломают и из глыб вываривают соль. Белый соляной налет покрывает дно почти всех здешних долин и разрезы. Ручьи, текущие в долинах, по большей части имеют соленую воду. Жители употребляют воду из колодцев, но также с примесью соли. Местах в трех нам встретились между горами в глубоких долинах небольшие озера, из которых добывается соль для продажи…

Господствующее население между Линчжоу и Цзинь-юанем – мусульмане, которые не только верой, но и типом лица резко отличаются от китайцев. Некоторые лица, встречающиеся между ними, не оставляют сомнения, что здешние мусульмане не что иное, как окитаившееся тюркское племя. Иные физиономии напоминали нам наших казанских татар или хамийских тюрков. Сами мусульмане, не только здешние, но даже и гуйхуачэнскнс, считают себя особой от китайцев расой, пришельцами из Сиюя (западного края).

В гористых частях страны жители большей частью живут в пещерах, выкопанных в лёссе; в таких же пещерах помещаются и гостиницы, или лучше постоялые дворы. Не один раз и нам довелось ночевать в подобных пещерах рядом с нашими лошадьми, так как ясли для лошадей в подобных постоялых дворах обыкновенно устраиваются в глубине той же пещеры, в переднем конце которой сделан кан или лежанка для проезжающих людей.

В Цзиньюань мы прибыли 27 октября; 29-го мы переправились на левый берег Хуанхэ, в 20 ли выше города. Вода в реке имеет еще здесь желтый цвет; он исчезает только около Ланьчжоу. Пересекши вышеупомянутый сланцевый хребет, мы спустились в узкую долину, по которой шли два дня. Эта долина вывела нас к реке Хуан-хэ в 10 ли выше Ланьчжоу. 3 ноября мы увидели этот большой город, живописно раскинувшийся на правом берегу большой реки, при подошве высокого хребта. Наплавной мост на судах соединяет два берега. Сначала мы поместились в гостинице внутри города, но потом католический миссионер Фан-Реет (Reeth) пригласил [моих товарищей] гг. Скасси[235] и Березовского переселиться в дом миссии, находящийся за юго-восточной стеной города. <…>

От Линчжоу до Ланьчжоу нас сопровождали от города до города три солдата, один армейский и два полицейских.

Из Ланьчжоу мы разъезжаемся на зиму. Г[осподин] Березовский уезжает в городок Хойсянь, лежащий южнее в 1000 ли, на дороге из Ланьчжоу в Чендуфу, у самой южной границы Ганьсу и на водоразделе между Желтой и Голубой[236] реками. Там живут два католических миссионера, Фан Дамме и Пейдер. Местность лесистая, с девственными участками, дающими охотнику надежду на сбор. Я ухожу завтра в страну, лежащую к западу от Хэчжоу, где смежно живут салары и широнгол-монголы. Г[осподин] Скасси остается в Ланьчжоу.

Весной мы соединимся и направимся в Минь-чжоу, откуда постараемся пройти на юг, насколько позволят нам время и средства, и затем вернемся в Ланьчжоу, где я оставлю свои коллекции, собранные в 1884 г.

Научные результаты экспедиции: 15 астрономических (от Куку-хото до Ланьчжоу) пунктов, определенных Скасси, и маршрутная съемка его же; птиц собрано г. Березовским 140. Мною собраны гербарий, насекомые, ящерицы, змеи и коллекция горных пород. Скасси за все время пути сделал 84 фотографических снимка с замечательных местностей и с типических лиц.

Готовый к услугам Григорий Потанин».