«Гумбум, родина Цзонкавы[237]. Здесь, как уже сказано раньше, показывают дерево, выросшее на месте, где был зарыт послед, с которым родился Цзонкава, а также и каблык (череп) матери Цзонкавы. <…>
Во время мусульманского восстания монастырь был совершенно разрушен и монахи рассеяны, но в настоящее время он почти вполне восстановлен; только по окраинам тянутся еще дворы с разрушенными стенами и пустыми монашескими кельями, храмы же все вновь отстроены и ни одного нет лежащего в развалинах. В настоящее время монахов в Гумбуме насчитывается 2500–3000. <…>
Гумбумская община состоит из трех национальных отделов: 1) тангуты, 2) широнголы и 3) южные монголы. Каждая из этих национальностей, мне говорили, составляет треть всей общины. Из южных монголов здесь встречаются жители Ордоса, хошунов Кэшиктен, Барун-вана, Дзарод и даже очень северного Учжумучжин. Вероятно, есть здесь ламы и из других частей Монголии, т. е. из Халхи и друг., но они не бросаются в глаза и я их не видал вовсе. Я видел в Гумбуме много халхасцев из самых отдаленных местностей, с р. Селенги, с Тельгир-морина, из хошуна Тачжи-урянхай, с Онгиина, но все это были богомольцы, пришедшие сюда только на несколько месяцев, чтобы затем двинуться далее в Лассу[238], но нет здесь северных лам таких, которые бы явились сюда совершать свой монашеский подвиг, как это в обычае у ордосских, кэшиктенших и других монголов. Гумбум служит сборным пунктом для караванов, отправляющихся из Монголии на богомолье в Лассу. Они приходят в Гумбум в 8 и 9 луны[239], а в марте выступают в дальнейший путь. <…>
Если богомолец лама, то на время своего пребывания в Гумбуме он снимает с себя костюм, в котором ходят ламы в северном суровом климате, и надевает на себя ламскую юбку и оркимджи[240]. Торгоутов из Тарбага-тая и Тянь-шаня и даже с Едзин-гола я не встретил, а также не видел и лам чахаров. Впрочем, мои знакомства не были обширны и потому легко я мог их не заметить в гумбумской толпе.
Из дальних монгольских степей богомольцы являются в Гумбум на верблюдах; в числе богомольцев встречаются и женщины. В Гумбуме верблюды продаются и далее караваны идут на яках, т. е. яки везут запас и лишнее платье богомольцев, а сами они идут пешком.
Выбирая Гумбум[241] местом своей зимовки [1885–1886], мы имели в виду два обстоятельства: во-первых, мы рассчитывали встретить здесь монголов, пришедших из Хангая и других местностей, лежащих по северную сторону Гоби, от них разузнать о дороге вниз по Едзин-голу и оттуда на север, о которой нам до тех пор ничего не было известно. Во-вторых, мы надеялись у богомольцев купить верблюдов, которых они, казалось, должны дешево продать. Первый расчет наш оправдался, а второй – нет.
Как управляется духовная братия Гумбума, не знаю, для решения же столкновений со светскими лицами и для сношений со светским начальством в Гумбуме есть три чиновника, которые монголам известны более под китайскими именами: «старший чиновник», «второй чиновник» и «третий чиновник». И мы свои дела обделывали через этот тройственный совет; заседают они, по-видимому, как и гэцкуй[242] в здании, которое называется рчжива[243], а может быть, тут и живут.
Однажды три эти сановника пригласили меня и А. И. Скасси к себе и угостили нас обедом, который состоял из рисовой каши с изюмом и джумой. Это происходило все в том же здании рчжива. Ко мне в келью иногда заходил в гости только младший из трех.
В отношении благочиния Гумбум занимает среднее место между Лабраном и Шячуном. …В Шячуне считается до 2000 лам; здесь было место пребывания святого Чойджи-тон-рембучи, учителя Цзонкавы; его тело, обратившееся в изваяние, или само собою возникшее изваянное изображение его, и теперь находится в монастыре, в так называемой «Золотой башне» (алтын субурган), поверхность которой два раза в году в 15 число 2-й луны и в 15 число 5-й луны потеет; ламы собирают выпотевшую воду и на ней замешивают тесто, которое потом раздают поклонникам. Шячун известен тем еще, что в нем бывает самый многочисленный цам[244], в нем участвует 62 человека, тогда как в Гумбуме только 44 лица. <…>
Монахам запрещается ходить в лосэр (китайскую слободу), тем не менее, и днем всегда можно видеть их там; они стараются только не попасть на глаза старшим.
Женщины в Гумбуме попадаются на глаза реже, чем в Шячуне, но они иногда и ночуют внутри монастыря, а некоторые даже и живут. Впрочем, время от времени отдается приказание выселить их всех из монастыря; тогда монастырь очищается, но только временно; исподволь женщины опять в него набираются. Продажа мяса в улицах монастыря не преследуется: при нас внутри монастыря даже была мясная лавка.
Ламу, уличенного в воровстве, одевают в белое платье и сначала водят по монастырю, потом выводят в поле и ударами палок прогоняют прочь.
За благочинием в монастыре наблюдает гецкуй, который иногда, в месяц раза два, обходит улицы Гумбума, сопутствуемый ассистентами, имеющими в руках четырехгранные раскрашенные и расписанные деревянные трости. Это очень уважаемое лицо в Гумбуме; молодые монахи боятся его. Когда он проходит по верхним улицам гумбумского амфитеатра, он может видеть, что делается внутри дворов на нижних улицах. И потому, как только монахи завидят гецкуя, в этих дворах происходит перемена; веселые занятия и праздные разговоры прекращаются; ламы берутся за книжки, садятся подле стен и сидят, углубившись в чтение.
Впрочем, игры не совсем запрещены в монастырской жизни; в праздники молодые монахи играют в особую игру на монастырской площади; игра эта состоит в навесном кидании деревянного шарика и ловле его лбом; для этого на лоб одевается ременный обручик, на котором делается гнездо для приема шарика; один монах бросает шарик, другой подставляет под падающий шарик свой лоб.
На опрятность монастырских улиц в Гамбуме не обращается такого внимания, как в Лабране[245]. Стыдливые отправления ламы совершают на улицах, перед своими домами и даже перед храмами, не только ночью, но даже и среди белого дня. Обрыв оврага под главным храмом (цзокчин дуган), в течение всей зимы бывает покрыт неживописными глетчерами; всякий раз, как богослужение кончится, и толпа монахов начнет расходиться из храма, край оврага против храмовых парадных ворот бывает унизан красными рядами прикурнувшихся лам. Дезинфекция монастыря исполняется отчасти собаками, но главным образом китайцами из соседних деревень, которые обходят улицы, собирают нечистоты и в мешках на спине относят их в свои деревни.
Ламы в Гумбуме как летом, так и зимой одеваются в установленное для лам платье, т. е. носят юбки и безрукавки, торс облекают так называемым оркимджи, а голову держат непокрытой. В монастырях Халхи, где зимы бывают очень суровы, например, в Урге, монахи ходят в шубах, и оркимджи носится поверх шубы; в Гумбуме этого не допускается. Только когда ламы отправляются из монастыря в более или менее отдаленную поездку, они одеваются потеплее, и, возвратившись в монастырь, снова надевают юбку.
Ламам, оказавшим успехи в изучении писания и выказавшим их на диспутах, которые происходят на мостовой храма цзокчин-дугана, монастырское управление дает некоторым 15, другим 12 шен зерна в месяц; по перемоле из этого зерна получается реамба, монгол. талхан. На платье и остальные расходы ламы сами добывают деньги заработками; одни занимаются шитьем, другие служат у богатых лам.
Как и в других монастырях, в Гумбуме много детей, посвященных в ламы и находящихся на обучении у старых лам. Они часто вылазят на плоские крыши домов и репетируют нараспев выученные молитвы.
Сантан Джимба отговаривал меня от зимовки в Гумбуме; он говорил, что это будет дорогая зимовка, так как отбою не будет от попрошайничества лам. И в самом деле, в течение зимы ламы не один раз устраивали поход против нашего кармана. Так, вскоре же после того, как мы устроились в своем помещении, к нам стали являться депутации от разных общин или храмов для поздравления с благополучным приездом. Монахи приносили с собой штук пять, шесть бумажных пакетиков, раскрывали их и раскладывали передо мной; в них обыкновенно были положены горсть черного сахара, горсть леденца, десятка два цзаоров и т. п. Серебро, которым мы заплатили за эти поздравления, как будто пошло в уплату за даровой постой в стенах монастыря.
Во время зимнего праздника, когда отдельные группы гумбумских монахов на складчину лепят из масла рельефные картины для выставки, к нам опять потянулись новые депутации с предложением принять участие в сборе на материалы для художников.
Праздники в Гумбуме бывают:
1) В первой луне[246], т. е. в чаган-сар 14–15 числа. Вечером выставляются щиты с барельефами из козьего масла. Перед щитами выставляются плошки для освещения. Монахи соединяются в группы, делают складчину, покупают материал и вылепляют фигуры по рисункам опытного художника. В ту зиму, когда мы жили в Гумбуме, таких щитов было выставлено тринадцать; они были размещены вокруг прокчин-дугана, т. е. главного богослужебного храма; некоторые из щитов были длиной более сажени (2,134 м); самые небольшие более аршина (0,7112 м). В центре каждого щита обыкновенно вылепляется крупная фигура в позе. На полях, вправо и влево от этой фигуры, разные сцены в лесу, на воде, в садах пр. Тут целая флотилия лодок, прикрытых балдахинами и наполненных человеческими фигурами, мандаринами и китайскими дамами; там нагруженные слоны, пруд, на котором плавают водяные птицы и т. п. Все эти рельефы выполняются по китайским рисункам; как декорация и как передача простого черного рисунка посредством лепной работы, эти барельефы обнаруживают большие старательность и трудолюбие, но желания художника самостоятельно приблизиться к природе не видно. Самый лучший щит, по отзыву лам, был тот, который был выставлен тангутами и, в лепке которого принимал участие кэшиктенец Гендун, живший на одном с нами дворе. Эта выставка масляных работ по-тангутски называется чоба «жертва»; монголы зовут ее чечек, «цветок»; по-видимому, это перевод с китайского, на котором одним словом хуар передается и «цветок» и «картина». К этому дню в Гумбум съезжается множество тангутов и других окрестных жителей; вся эта публика ходит вдоль рядов щитов и любуется ими. В отдельной палатке играет китайская музыка В другой устроена чайная; ламы зазывают в нее почетных гостей и угощают чаем.
2) В четвертой луне 14 и 15 числа в честь Томба, Цзонкавы и Чагризи (Арья-Бало). Бывает цам (религиозная пляска).
3) В шестой луне 6 числа бывает цам.
4) В девятой луне 21 числа (по другому показанию 22, по третьему 24) бывает цам и выставка набса, т. е. одежд далай-ламы, банчен-эрдэни, Цзонкавы, кроме того выставляется телега гэгэна банчен-эрдэни, шапка Цзонкавы и седло императора, на передней луке которого прикреплен трепещущийся дракон.
5) В десятой луне бывает цам.
6) В двенадцатой луне 29 числа делают до 5 соров и вечером сжигают их без пляски. Вместе с сорами на площадь выводится лошадь под седлом; на седло уложены и прикреплены разные вещи, стрелы и проч. принадлежности гурьтуна.
Всего шесть праздников в году. Кроме того в начале зимы чествуется день рождения Цзонкавы иллюминацией. Картина бывает эффектная; зажженные плошки выставляются на плоских крышах домов, а так как дома расположены амфитеатром вокруг оврага, то оба горные ската и левый и правый представляются прочерченными параллельными огненными линиями одна выше другой.
Летом, но в какой день, я не записал, совершается странный обряд, о котором я слышал только от одного лица и не проверил другими показаниями. Ламы выносят из монастыря на западную гору какую-то необыкновенной длины таблицу, не помню, исписанную молитвами или покрытую изображениями богов; таблица эта свернута в трубку. Ее развертывают, и тогда она одним концом касается вершины горы, а другим достигает до околицы монастыря.
Тангутская легенда связывает построение Гумбума с историей Цзонкавы и духовное значение этого монастыря главным образом обязано выдающемуся значению Цзонкавы в истории северного буддизма. И жизнь Цзонкавы и основание Гумбума – все это события, совершившиеся среди тангутского племени. Но действительно ли право народное предание? Действительно ли основанье Гумбума относится к такому позднему времени, когда здесь уже не было другого племени, кроме тангутского, и действительно ли Цзонкава жил в XIV столетии, а не ранее?
Некогда Принаншанье имело другой племенной состав. Вдоль северной подошвы Наньшаня[247] жило тюркское племя уйгуры; это племя вероятно проникало и в ущелья Наньшаня и даже подымалось на амдоское нагорье. Мы и теперь находим здесь остатки тюркского племени: ёгуры в горах около Су-чжоу и салары на Желтой реке около Сюн-хуа-тина.
Вероятно, в более отдаленное время это тюркское племя занимало сплошь пространство между Су-чжоу и Лан-чжоу или по крайней мере, занимало те участки этого пространства, которые были удобны для хлебопашества; иначе сказать, оно сидело на тех местах в Амдо, где теперь сидят китайцы. Не жили ли уже тогда среди уйгуров легенды о Цзонкаве, не приурочивались ли к местности, где ныне стоит Гумбум, и эта местность не была ли уже тогда народной святыней?
Конечно, все это одно предположение, не основанное ни на каких фактах, но с другой стороны и признанная история Гумбума покоится на одном народном предании. Помочь решению этого вопроса может сличение легенды о Цзонкаве с разными тюркскими сюжетами. Может быть, и гумбумские легенды и культ Цзонкавы есть только наследие от другого более культурного племени, которое исчезло как с Амдоского нагорья, так и из Принаньшанья.
«А. В. Григорьеву. 22 декабря 1885 г., Гумбум.
Многоуважаемый Александр Васильевич! В Ланьчжоу я писал Вам с подробным расчетом предстоящих в будущем 1886 г. расходов. Письмо то я направил через Шанхай. Ввиду опасения, что оно запоздает в Петербург, я вторично прилагаю расчет, заимствованный мною из письма А. И. Скасси к генералу Форшу[248]. По возвращении в Ланьчжоу оставшегося у нас серебра едва достало для расчета с тремя тангутами, служившими у нас от Лабрана. Из вновь полученных в Ланьчжоу 2400 рублей (в переводе на китайское серебро 824 лана) тотчас же нужно было рассчитать остальных рабочих, на что потребовалось 450 р. Г-ну Березовскому для проезда в Сигусянь (в целях охоты там в продолжение зимы) и переезда оттуда в Гумбум необходимо 500 р. По опыту прошлого года мы считаем, что зимние расходы двух членов экспедиции (Потанина и Скасси) с разъездами по соседним монастырям и деревням для собирания этнографических сведений будут не менее 1000 рублей. Таким образом, в марте у нас останется всего 200 рублей. Если в продолжение зимы получим остальные 2400 рублей из ассигнованных Географическим обществом г-ну Потанину и 600 рублей, оставленные нами в Пекине, то к весне будем иметь 3200 рублей. Для достижения от Гумбума границ Сибири нам необходимо около 5000 р. по следующему расчету:
20 верблюдов с седлами 2000 р.
16 лошадей 640 р.
Плата рабочим за 7 месяцев по 12 р.
в месяц каждому 1008 р.
На прокорм нас, слуг и животных 1350 р.
4998 р.
Из этого расчета видно, что у нас будет недочет около 2000 рублей.
Телеграмма нас известила, что Совет Общества ассигновал еще 1000 рублей. Из приложенного расчета видно, что и при новых условиях для покрытия всех расходов потребуется еще 1000 рублей.
Одновременно с письмом Вам я послал письма в Иркутск к генерал-губернатору Вост[очной] Сибири и Влад[имиру] Плат[оновичу] Сукачеву с просьбой выслать взаимообразно 2000 рублей в расчете, что Совет Общества не откажет возвратить эти деньги впоследствии заимодавцам.
Теперь прошу Совет снестись путем телеграфа с Иркутском и узнать, посланы ли из Иркутска деньги, и если нет, то выслать еще 1000 рублей из сумм Общества, Для скорости эти деньги прошу передать в Учетный банк Закса в Петербурге с тем, чтоб они были переведены через Лондон и Шанхай, а из Шанхая в Тяньцзинь, где их должен будет получить Андрей Андреевич Белоголовый, русский купец. Он же перешлет их в Пекин в наше посольство, а последнее через китайскую администрацию переведет их в Синин или Сучжоу. Одновременно следует телеграфировать А. А.»