Мне хотелось проследить[220] p. Чон-хариха до ее истока из оз. Хара-усу и обойти озеро с востока; для этого нужно было переправиться через реку; переправа совершается на салах, т. е. плотах, связанных из камыша, так как бродов на реке нет. Местные жители (по северному берегу Харанора и Чон-хариха живут дюрбюты хошуна вана, впрочем, в малом числе) обещали сделать плот; пучки сухого камыша мы видели валяющимися на берегу, материал для плота следовательно был, но в первый день прихода дюрбюты обманули нас; очевидно, оттягивали почему-то.

На другой день к тому же месту явился из Улангома китайский караван на 80 верблюдах с кожами, шедший в Хухухото; вместе с караваном гнали несколько тысяч баранов. Товар этот принадлежал купцу Улан-тосуну. Этих-то китайцев по-видимому монголы и поджидали, вероятно накануне еще зная о приходе каравана. Прибыв к реке, китайцы сами принялись строить паром из нанесенного монголами камыша; в середине камыша они поместили четыре плоских бочонка или бадьи, какие обыкновенно возятся здешними караванами для запасения воды на случай безводных переходов в Гоби. Затем был перетянут через реку канат, сверх плота послан камыш вместо палубы и перевозка китайского товара окончилась к полудню, после чего и нас перевезли монголы на том же салике.

Баранов китайцы переправили вплавь и тем доставили нам случай быть наблюдателями редкого зрелища. Представьте стадо тысячи в две или в три головы стоящих на одном берегу реки плотной толпой; круг стада ходят несколько человек и побрасывают в него песком, чтобы заставить задних напирать на передних; над самым берегом реки крайние выстроились стеной, но упорствуют сойти в воду. У левого крыла этой стены стоят три китайца в костюме Адама, хватают баранов за бока и бросают в воду одного за другим; некоторые возвращаются назад, другие, завидев свою братью на другом берегу, плывут через реку. Увидев плывущих к другому берегу собратьев с фронта, стоящего на краю, начинают бросаться и добровольцы, вероятно, из опасения остаться на берегу в одиночестве; эти добровольцы, бросаясь в воду, иногда делают при этом большой и курьезный прыжок.

Для начала переправы пять – шесть баранов были перевезены на плоту и выставлены для соблазна остальных на противоположном берегу. Когда дело направится, бараны один за другим пойдут через воду непрерывной ниткой; тогда нужно только не прерывать этого процесса; а случился перерыв, опять возня с упрямством оставшихся на старом берегу; нужно одному из пастухов идти в воду и плывя с боку, тащить передового барана за рога.

Задача не ограничивается тем, чтобы руководить баранами на старом берегу; на новом еще более хлопот; переправившаяся половина гурта, видя своих, оставшихся на другом берегу, начинает томиться этой разлукой и норовит броситься вплавь, чтобы соединиться с ними. Трудно описать, что тут происходит; пастухи стараются отогнать баранов от берега, бараны рассыпаются по степи, кружатся по ней малыми группами и вновь направляются назад к реке; их опять перехватывают и заворачивают в степь.

Таким образом, на пространстве в несколько сотен сажен происходит какой то содом; огромный гурт постоянно клубится; пастухи, некоторые одетые, другие как мать родила, перебегают от одной части его к другой, им помогают собаки, которых при гурте было до десятка.

При этом бараны ужасно ревут, кричат люди, лают собаки, звенят десятки бубенчиков, навешенные им на шею. Все это производит такой гам, который вероятно только через год повторяется на пустынной и малолюдной Чон-харихе.

Эти китайские баранщики исключительно занимаются тем, что гоняют гурты из северной Монголии в Хухухото; они приходят в Кобдо с зимними караванами и летом уходят обратно; всю дорогу, около 1500 верст, они делают пешком, соперничая с нашим классическим «пешеходом в лаптях, плетущимся за 800 верст»; от Чон-харихи они должны идти еще четыре месяца до места. В месяц они получают, как они сами уверяли, один лан серебра; дорогой едят мясо, просо и баранину на хозяйский счет.

Кроме того приказчики позволяют им брать на верблюдов определенное количество груза, что дает баранщикам возможность захватить с собою товару и дорогой вести торговлю. Они набирают в городах шелку и худого табаку и на этот товар выменивают у монголов мерлушки, которые они потом сбывают в Хухухото.

В пути гурт разбивается на стада в 1000 голов; на каждую 1000 назначается три человека; один идет впереди гурта, двое сзади; они опираются на длинные шесты; к концу такого шеста всегда прикреплена железная лопаточка для того, чтобы, не нагибаясь, зачерпывать песок с земной поверхности и кидать в стадо. <…>

Все обитатели северной Монголии, как сами монголы и буряты, так и урянхайцы и алтайцы, населяют духами окружающий человека мир природы. Каждая долина, каждая гора имеет своего духа или хозяина, который по-алтайски называется ээзи, по-дюрбютски – сабдык, по-бурятски – хат. От этого хозяина места зависит пользование дарами природы; хозяин таежных местностей дает улов зверей, хозяин степных – урожай скотских кормов. Это наш домовой, только ведению его подлежит не один двор, а целая долина или целая гора со многими на ней долинами, или, наконец, даже целая горная система. Человек обязан с почтением относиться к этим духам.

Бурят и алтаец, выехав на перевал, с которого он увидел новую долину, делает либацию духу этой новой долины, а если с ним нет ни вина, ни воды, он накладывает трубку, раскуривает и выбрасывает из нее зажженный табак на воздух.

То же самое делается, если с перевала откроется вид на белок или высокую гору; иногда путник, если знает, что с дороги он не увидит уважаемой горы, сворачивает с пути, поднимается на одну из ближайших к дороге возвышенностей и там совершает поклонение горе, распростираясь на земле.

Иногда в таких пунктах устраивается небольшое курение: наламывают можжевельнику и сжигают на камне, что называется сан, или хан. Г. Черский передавал мне, что ему, во время его разъездов кругом Байкала, не раз доводилось видеть, как бурят, выехав на перевал, приветствует хата новой долины; обычая снимать шапки и кланяться у бурятов нет; поэтому бурят оттягивает только голову вперед по направлению к новой долине, трясет головой и улыбается, делая вид, как будто видит какое-то лицо, с которым свидание доставляет ему удовольствие.

Хотя этим духам придаются фантастические плотские формы, – так например, Дюрбют представляет иногда своего сабдыка с птичьим клювом, но в то же время представления об ээзи, сабдыках и хатах сливаются с самою природой; хозяин горы или долины и есть сама гора или долина.

Житель северной Монголии одухотворяет части природы; каждая местность представляется для него живым телом.

Замечательна в Монголии квалификация географических имен; здесь часто река на своем течении носит несколько имен, как будто цельность реки не ощущается; напротив, одно и то же имя часто дается и реке и горе, возле нее стоящей, и озеру, возле лежащему, и степи, которая кругом озера расстилается.

<…>У нас река изменяет название только от присоединения новых притоков, в Монголии же на изменение названия реки влияет характер местности. Так, например, p. Хоебин или Куиртыс получает новое имя Чебеты только потому, что горный характер окружающей страны уступил степному; р. Шишкиш превращается в Кысыл только потому, что долина, прежде довольно просторная, превращается в тесные и непроходимые щеки.

Монгол и урянхаец видят в урочище цельное и нераздельное тело: горы, скалы, вода, лес, степь этого урочища – как будто его неотделимые члены. Такое урочище живет самостоятельной жизнью; у него есть душа. Так как урочища сливаются в целые страны, то рядом с представлением о духах мелких урочищ в народном воображении создаются духи, соответствующие этим обширным представлениям. Являются сабдыки целых хошунов, или сабдыки горных хребтов. Так есть сабдык Алтая, Хангая и Хан-хухея. Эти великие сабдыки у монголов уже получают титул ханов, то есть царей; сабдык Алтая называет Хан-алтаем, сабдык Хангая – Хан-хангаем.

Есть поговорка у Дюрбютов: у Алтайского сабдыка длань открыта, у Хангая сжата.

<…>

Буряты, живущие в местности Мен, называют местных духов-покровителей вообще хат-бурхыт, а своему местному дают имя Тархан-дуриск; у него отец был Тайхын, мать Иджихын. Он был кузнец и жил в местности Мен, когда здесь еще никого не было. По другому показанию, Тархан-дуриск был шаман и кузнец, который жил в здешней местности. Одна девица копала сарану; Тархан-дуриск попросил у нее одну луковицу и съел; должно быть, женщина была «месячная», «в краске»; Тархан-дуриск захворал, поднялся на голец) и умер на горе Мондю-байсин. С той поры здесь нет змей, белой сараны и сосны, и не ходит верблюд. (Недавно проехали муж с женой на верблюдах, и оба вскоре умерли; с этих пор стали встречаться змеи).

<…>

Эрке, гарыш – домовой у черневых татар. У алтайцев эжик сакчи – хозяин юрты. У алтайцев есть верование о кривом черте, который называется чулмыс; полный его титул: яныс костю (янгыс тысту, то есть, однозубый?) сокор кара матыр, тоесть, кривой черный богатырь Яныскостю. На перекрестках дорог, перевалах и близ приторов просходит собрание чертей, «тургак»; оттого эти места опасны и, миновав их, ставят обо (место молитвы и совершения обряда; для возведения используется подручный материал – хворост, камни).

<…>

«Н. Г. Казнакову[221]. 26 мая 1879 г. Кошагач.

Ваше Высокопревосходительство, 20 мая я прибыл в Кошагач, на Чуе. Здесь я встретился с консулом Як. Парф. Шишмаревым[222] и, который приехал сюда 25 мая, а 26 отправился в Томск и Петербург. Я отправлюсь завтра, 27 мая, в Улангом. От консула я узнал, что на Кемчик назначена смешанная комиссия из русских и китайских чиновников для разбора взаимных неудовольствий между русским купечеством и местным урянхайским населением. Не найдете ли Ваше Высокопревосходительство, удобным назначить от ведомства Западной Сибири Вашего чиновника Ник[олая] Мих[айловнча] Ядринцева, который занимался историей сибирской торговли вообще и хорошо знаком литературно с темной стороной наших сношений как с пограничными жителями, так и со своими инородцами.

По всей вероятности, в кемчикском деле виноваты обе стороны, как местная, так и русская, и думаю, что русская виновата более. Сужу об этом по аналогии с теми фактами, которые совершались на русской земле, в Алтае и долине Чуй.

Этот отдаленный край нуждается в особенном внимании Вашего превосходительства. Край этот, во-первых, пограничный; вместе с Кяхтой и Благовещенском он один из тех мест, к которым близко подходят китайские административно-торговые пункты (Урга, Амгунь, Кобдо), поэтому нужно бы, чтобы здесь русские порядки не были способны ронять репутацию русской администрации. Кроме того, Чуйская долина начинает приобретать важность вследствие учащающихся и усиливающихся торговых сношений. Между тем наши чуйские порядки представляют ряд купеческих безобразий.

Недавно еще и чиновничество здесь отличилось сильным взяточничеством. Лет 20 назад чиновник (фамилия которого вроде Томашевский), бывший алтайским заседателем, с народного сборища, которое присутствовало при передаче пожалованного одному зайсанцу почетного кафтана, собрал 7000 р. за то только, что оно удостоилось чести видеть церемонию передачи. Один из заседателей нажился так, что потом завел конный завод (Судовский).

В настоящее время администрация улучшилась, например, бийский исправник Худяков положительно честный человек. О заседателях же так решительно нельзя сказать, но они все-таки скромнее других.

Самое поразительное зло в здешнем крае, которое необходимо уничтожить, – это взыскание купцами своих долгов не через полицию, а посредством самоуправства. Вот примеры.

Купец Щетинин в Урале за долг на одном из братьев-татар захватил у другого брата, который не был должен, 10 лошадей; по требованию полиции он возвратил только семь, об остальных же объявил, что они будто бы пропали. Почему полиция не рассматривает подобные поступки, как самоуправство, которое должно быть наказываемо?

Семен Гилев на одном калмыке, дряхлом старике, имел долгу рубль и угнал от него трехлетнего быка, и только дорогой бросил, когда калмык пригрозил поехать жаловаться к дючинному писарю. Это так поступают личности, не особенно прославившиеся своим самовольством!

Что же выделывали такие лица, как уймонский крестьянин Ошлыков и Василий Гилев, которые подобным самоуправством перевели весь алтайский скот на свое имя. Гилев, Ошлыков и два алтайца Савка (Сама) и Белегеш, замеченные в преступлениях, составили союз и действуют сообща.

Вот ряд похождений Вас[илия] Гилева: у одного крещеного татарина было 2 лошади по 30 рублей; он был должен причетнику залог за лошадь, а причетник Гилеву. Гилев, узнав о долге татарина, упросил причетника перевести долг на него и потом, захватив лошадь татарина, увел. Татарин с женой догнали Василия Гилева, жена обняла лошадь руками и не дала ее увести. Гилев, вернувшись в деревню, объявил, что у него потерялись часы в 150 р. и денег 300 р. Исправник Александров окончил дело тем, что велел татарину отдать лошадь Гилеву.

Другой рассказ: Гилев приказал своим работникам привязать к юрте калмыка пару своих лошадей; затем обратился к зайсану и объявил, что у него потерялись две богатейшие лошади. В результате обобрали калмыка, так что он с женой бежал на Кемчик.

Подбор приказчиков у Гилева соответствующий: один возчик подмочил 30 коробок спичек; его заставили заплатить далимбами (китайской тканью) на 22 рубля. Приказчиков Гилева, живущих на его заимках в Алтае, молва обвиняет в конокрадстве.

Заехавшим на заимку Гилева возчикам сказали, что на двор выпущена злая собака, чтобы не выходили на двор, и в ту же ночь у возчиков было украдено 3 лошади. Крестьянин Куликов, содержащий перевоз на Катуни, нашел своего коня в табунах Гилева и обличил в воровстве работника гилевского Кереньека с ведома приказчика.

Гилевых[223] молва обвиняет, что они крадут лошадей в Бийске и спроваживают за гралицу; Гилева (Василия) в Алтае боятся более, чем полицейской власти. Несколько прошедших безнаказанно уголовных дел, по словам местных жителей, уверило инородцев, что он всесилен; его работники при столкновении с посторонними говорят: разве ты не знаешь, что я гилевский. Требование выслать человека, идущее от Гилева, исполняется скорее, чем требование заседателя. Все так боятся Гилева и Савки, что никто ничего не скажет дурного об этих двух именах.

Какие проценты берут бийские купцы в Алтае, можно видеть из следующего: 10 концов тюни 1-го сорта стоит в Ирбите не более 17 руб., а у нас один конец продается за 3 р. и даже за 3 р. 50 к.; тюнь 2-го сорта в Ирбите стоит не более 12 руб., а у нас продается за 25 р; тюнь 3-го сорта в Ирбите стоит не более 6 или 8 руб., а у нас продается за 16 и 17 р.; синяя бязь в Ирбите продается по 9 к. за аршин, а у нас – по 30 и 35 коп. за аршин.

Кроме того, важно то, что купцы ввели свой порядок взыскания долгов. Свои товары весной каждого года купцы отдают калмыкам в долг с тем, чтобы деньги получить осенью того же года; если же у калмыков денег осенью не случится, то этот долг купцы переводят на белку на месте стоимостью по 9 и 10 рублей за сотню, если же калмык не в состоянии отдать белкой, то долг за белку перекладывается, но на такую цену, какая существовала в Ирбите, т. е. по 15 и 17 р. за сотню и уже эта ирбитская цена переводится на скот, смотря по сумме. Если, например, калмык является должным 3 рубля, то по переложении на белку долг его будет считаться равным 4 р. 50 к. или 4 р. 70 к., и в таком случае он должен отдать купцу быка на 3-м году, который стоит не менее 6 р. Если же весной такого быка не случится или калмык не отдаст его или потому, что был в отлучке, или же сам купец не я бился за получением того быка, то на второй год уже назначается калмыку отдать четырехлетнего быка, стоящего не менее 7 рублей. Если же 4-летнего быка калмык не заплатит, то на 3-й год купцы уже требуют с него 5-летних быков, стоющих не менее 15 или 20 рублей. Если же калмыку случится заплатить вместо 5-летнего 3-летнего быка, то за ним еще остается 2-летний и если и двухлетнего скоро не отдаст, то постепенно увеличиваются его лета и калмыки таким образом, уплачивая свой долг, не могут выплатиться.

А между тем купцы вновь дают своим должникам товар в долг и производят взыск таким же порядком. Кроме того, при получении долгов скотом или лошадьми купцы берут не за такую цену, какой стоит бык, баран или лошадь, а за такую, какую угодно назначить самому купцу.

Через это самое калмыки давно уже находятся в неоплатных долгах и никак не могут придти в нормальное положение, а некоторые уже совсем разорились. В доказательство сего приводим несколько примеров.

Калмык Адженак Тюкпе прежде имел 20 табунов лошадей, много рогатого скота и овец, но когда связался с русскими купцами, лишился всего и в настоящее время ничего не имеет, потому что купцы, видя его состоятельность, давали ему товару на значительную сумму, который он уже от себя продавал. Но он не смог собирать долги так исправно, как это делается русскими купцами, которые употребляли при взыскании долгов и плети, и в результате должен быть отдавать свой скот в счет долга. Сверх того он поручался за многих и тоже платил своими деньгами и скотом и, наконец, пришел в полнейшую нищету.

Купеческий брат Семен Гилев уже более 18 лет тому назад продал бывшему зайсану Мукулаю Костаеву жеребенка по другому году за 3 рубля. Зайсан этого жеребенка подарил затем своему работнику калмыку Тубекте. И как жена зайсана утверждает, Гилев до смерти зайсана не требовал с него за жеребенка больше никакой уплаты.

По происшествие же 15 лет, когда зайсан Мукулай умер, Гилев, увидевший калмыка Тубекте на лошади, взятой им под съезд у другого калмыка для звериного промысла и стоющей не менее 30 р. сер., снял седло и увел ту лошадь в Бийск. Калмык был вынужден вернуться домой пешим и тащить на себе седло с прибором. Он лишился таким образом возможности отправиться на звериный промысел.

Подобные порядки уже были обличаемы в печати и даже в иностранной (Радлов в «Архиве», издаваемом Эрманом в Берлине). Тем не менее, они продолжаются из-за бездеятельности администрации. Старая администрация Западной Сибири мало обращала внимания на такие захолустья, как южная окраина Алтая.

Если, Ваше Высокопревосходительство, не примете этот честный и мирный татарский народ Алтая, доведенный до жалкого состояния, под свое покровительство, дело опять затянется надолго, потому что легко может статься, что после Вас опять в Зап[адной] Сибири наступит царство лени и неведения народных нужд.

Такими-то взысканиями долгов Гилевы и Ошлыков приобрели большие табуны скота. У Ошлыкова считается до 1000 голов, а у Гилева до 800 лошадей. Скот этот пасется на лучших местах в Алтае, которые прежде принадлежали алтайцам, но противозаконно отняты купцами.

С какой стати купцы беспошлинно пользуются этими степями? Они должны или увести скот в Бийск, или платить пошлину в дючинную общественную сумму. Обложение купеческих табунов создало бы денежные средства у дючин, на которые можно было бы содержать в Алтае доктора, больницу и завести несколько школ грамотности.

При нынешнем же направлении дела при богатении купцов и обеднении инородцев для казны создается та невыгода, что угодья и богатство переходят из рук податных душ в руки лиц не платящих. Изменение дел привело бы этот податный народ к состоянию, при котором его платежеспособность сильно увеличилась бы.

Григорий Потанин».

«Н. М. Ядринцеву. 11/23 августа 1879 г. Кобдо.

Письмо посвящается шаманству, потому что больше не о чем писать.

Теперь мы в Кобдо, прожили три дня и сегодня, 23 августа нов. ст., идем в Улангом. Жалею, что не встретился с Певцовым, хотелось бы узнать, каковы его коллекции, что он собрал, что видел, и, наконец, поговорить о собирании сведений о шаманстве в Западной Сибири. В качестве секретаря Отдела он может много сделать.

Сказки оказывают громадную услугу для изучения этого предмета. Наши русские народные сказки о буре-богатыре, бабе-яге – все это, оказывается шаманские легенды.

Я теперь все более и более чувствую недостаток сведений о шаманстве и шаманских легендах остяков, самоедов, киргиз, якутов, качинских татар и пр. Вот что оказывается: дикари Сибири боготворили небо и медведя. Остяки медведя считают сыном неба: медведь называется по остяцки джинк. У алтайцев есть божество, которое также называется Джинк; и это, по-видимому, главное их божество, потому что этим именем называются и жертвы (замечательно, что только бескровные). О Джинке же говорят, что он был сын неба и ему выколол глаза бобыргам (летяга).

Джинками называют домашние животные у алтайцев, посвященные богу. Такие же животные у других сибирских и татарских] народов называют итыг (атыг-медведь), иприх (еурех-волк). Таким образом, сын неба, страстотерпец, назывался, можно думать, итыгом, иприхом и у якутов изыгом… Отсюда легенда о гонимом страстотерпце Георгии Храбром (в болгарском произношении Гёрги), воскресающем после трех дней (легенда, сходная с Христом). В «изы» можно видеть корень имени Исус. И в самом деле есть киргизская легенда о Есекень батыре и Мамырхане, которая напоминает джинка и бобыргана.

Поэтому теперь я более, чем прежде, склонен думать, что христианство получило начало в южной Сибири у финских племен, что несторианство монгольское, которое называло Христа Ерке (именем, близким к Джирку и к именам предков и поколений в Азии в роде Джерке, Ерке: наконец есть и суслик урко), есть не секта, занесенная с Запада, а начало христианства. Легенда о мессии, о сыне божием, страстотерпце, – явилась в Сибири. Сын божий носил много имен: Темир Боко, Темир Бось (железная вошь). Отсюда в «Слове о полку Игореве» поют время бусово, лелеют месть Шаруканю, отсюда Джанк, Есекеиь или, может быть, Исус, вероятно Корюк (откуда Корсак, Хорез и Христ), Вэн. От последнего имени ведет начало легенда о Ши дыр Ване, пришествие которого и теперь ожидается в Монголии. К этому персонажу привязана легенда, напоминающая измену Иуды, – заговор и выдача заговора. Легенда о мессии Ване занесена была славянами в Южную Россию и на Балканский полуостров. Этим объясняется, почему в русских легендах смешиваются Христос и Иван Милостивый[224].

Из этого Ивана Милостивого образовался «милостивец» скопцов, который терпит страды, прячется от жандармов в рожь (замечательно, что у Ренана французские крестьяне жандармов принимают за жидов, убивших Христа), подобно Христу, который прячась «устилался листами». Крестьянин Селиванов[225] есть такой же хубилган этого Ивана Милостивого, т. е. воплощенец, как гэгэн Джаханьдзе (духовное лицо), по мнению монголов, есть воплощенец Очир-вани (божество). Христианство возникло в южной Сибири или северной Монголии. Отсюда его занесли славяне на Балканский полуостров.

Поэтому желательно собрать у инородцев сведения о сыне неба, об обычаях, когда дети умирают, легенды о зверях и зверьках, в особенности о медведе и мелких грызунах. Нет ли легенд о том, как бог, сотворя тварей, роздал всем пищу, а волк опоздал на раздел; легенды о Большой Медведице, Зарнице, Плеядах и Орионе; объяснение легендарное лунного и солнечного затмения. У киргиз записать легенды о Идыгэ, Ерь-Гокчу и др. [226], кроме того, у киргиз собрать легенды о предках. Сказки тоб[ольских] и тарских татар нужно также собирать.

В Кобдо остались только три лавки, а прежде было пять. В Гучэн и Баркуль русские купцы ныне не ездили, еще ждут известий о конце переговоров о Кульдже [227]. Если кончится благополучно, тогда под осень поедут. Позднеев выехал в Россию через Кошагач».

«В. И. Срезневский[228]. 31 августа/12 сентября 1879 г. Улангом.

Многоуважаемый Владимир Измайлович!

5 сентября нов. ст. я приехал в Улангом из Кобдо. Здесь я нашел спутников г. Орлова (1 топограф и 3 казака); сам Орлов[229] уехал в это время в Кобдо – отчасти в видах ознакомления с местностью, отчасти чтоб запастись там необходимыми в дороге вещами. 11 сентября Орлов вернулся, и теперь все члены экспедиции вместе.

Г. Орлов прошел из Кошагача в Улангом новой дорогой через озеро Кендыкты; близ озера (не далее 8 верст) он перевалил в – долину реки Карга (Харга), по которой спустился в котловину озера Урюкнор, мимо которого проходили уже Рафаилов в 1877 г. и я в 1879 г. весной.

На днях мы отправляемся в Торхолик. В Улангоме экспедицию задержало одно печальное обстоятельство: у г. Орлова было украдено несколько лошадей, и потому нужно было купить новых.

Сбор растений почти закончился, а потому я свои коллекции отсюда отсылаю в Бийск. Я передал их здесь русскому купцу Якову Евграфовичу Мокину (жительство имеет в собственной заимке на р. Кане, в долине Чарыша, в Бийском округе); доставить коллекции он должен в Бийск на имя бийского исправника.

Покорнейше прошу Вас распорядиться выслать бийскому исправнику деньги для пересылки их посредством частной транспортной компании, хоть, например, братьев Каменских. Казенной почтой неудобно, ящики некоторые громоздки, другие тяжелы, наконец, есть жидкость*. Получив ящики, прошу распределить их по учреждениям сообразно выставленным на них номерам:

№ 1. Камни. В геологический кабинет С.-Петербургского

университета.

№ 2. Камни. В геологический кабинет С.-Петербургского

университета (Иностранцеву).

№ 3. Птицы. В Академию наук.

№ 4. Растения. В Ботанический сад (Максимовичу).

№ 5. Рыбы и букашки. В Академию наук (г. Штрауху).

№ 6. Растения. В Ботанический сад.

« 7. Растения. В Ботанический сад.

Всего семь ящиков. Если коленкоровые ярлыки не на всех ящиках сохранятся, то под кожей, которой обшиты ящики, могут быть найдены другие номера. Еще просьба к Вам – будьте добры, напишите от имени П. П. Семенова бумагу генерал-губернатору Восточной Сибири, что экспедиция в начале зимы должна выехать в Иркутск.

С г. Позднеевым, который отправился со мною в экспедицию в 1876 г., по выезде из Китая в Забайкалье случилась история – местное начальство посадило его под арест, и он высидел три дня арестованным, пока наводили справки в Петербурге.

Готовый к услугам Григорий Потанин

[P. S.] Содержание коллекций: думаю, более 400 видов растений, 1000 экземпляров букашек.

Вот как я распорядился насчет коллекций: я напишу письмо в Бийск купцу Льву Петровичу Котельникову (брату Ив[ана] Петр[овича]) и попрошу его с первыми зимними обозами отправить коллекции в Томск и сдать их там в контору Каменских, Вас же прошу попросить Вас[илия] Федоровича] Каменского (Новая улица, д. 4), послать в Томск телеграмму, а деньги может Вас[илий] Федорович получить от Вас в Петербурге.

Г. П.».