Нашим русским путешественникам часто ставили в вину, что они, издавая описания своих путешествий, имеют в виду только своих ученых читателей, забывая при этом остальную публику, и наполняя свои описания сухими фактами, умалчивают о явлениях, имеющих общий интерес. Мой труд более, чем какой-либо другой, заслуживает подобного отзыва, потому что я ограничился изложением одних только фактов топографии и этнографии, исключив из путешествия как личные впечатления, так и рассказы посторонних лиц. <…>

Монгольский народ представляет сплошное население на протяжении 16° по меридиану и 45° по параллельному кругу; уже один факт такого обширного объединения в языке, культуре и религии, находящий может быть свое объяснение в равнинном характере страны, факт очень замечательный; другое обстоятельство, которое бросается в глаза при первом же столкновении с этим народом, это та степень культуры его, которая заставляет сознаться, что монгольский народ не бесплодно прожил до настоящего времени; то, что мы у него находим, показывает, что и в такой пустынной и бедной стране, какова Монголия, люди могут создать себе условия мирной и культурной жизни.

Путешественника поражают эти кочующие монастыри, кочующие алтари со своими многочисленными пантеонами, кочующие библиотеки, переносные войлочные храмы в несколько сажен высоты, школы грамотности, помещающиеся в кочевых палатках, странствующие медики, кочевые лазареты при минеральных водах – все это виды, которые никак не ожидаешь встретить в кочевой жизни; по развитию грамотности в народной массе монголы бесспорно единственный кочевой народ в мире. Это не дичь вроде туркменов или даже наших киргиз. Кто видел оба народа – монголов и киргизов, тому невольно приходит желание провести параллель между ними.

Монгольские князья по-азиатски люди очень образованные; они часто умеют говорить на нескольких языках той империи, к которой принадлежат, пишут по-монгольски и тибетски, иногда даже изучают санскритский язык; многие из них живали по году или и более в Пекине, столице своего государства; они соревнуются друг перед другом в постройке монастырей и кумирен, в обогащении их дорогою утварью и металлическими изображениями божеств, одна перевозка которых стоит больших денег; стараются приобретать книги.

У наших киргиз султаны малограмотны, письменные дела ведут преимущественно через наемных секретарей из беглых татар или туркестанцев, единственным занятием, достойным своего высокого звания, считают охоту с ястребами и беркутами; книгохранилищ и школ киргизские султаны не заводят.

Жизнь монголов проходит тихо; нравы их мягки, преступления редки, о зверском обращении с женами или детьми не слышно; преступления, в особенности убийство, случаются редко. Русские купцы, живущие в Улясутае[203], уверяли меня, что в течение семи лет, которые они прожили в этом городе, они ни разу не слышали об убийстве; при них был всего только один случай насильственной смерти, и то самоубийство.

В какой степени монголы питают отвращение к насильственной смерти, свидетельствует рассказ, который мы слышали от нашего консула в Урге[204] Я. П. Шишмарева. Китайское начальство приговорило несколько человек к смертной казни за политическое преступление, но между монголами не находилось человека, который решился бы принять на себя роль палача. За какие-то большие деньги вызвался один монгол и исполнил приговор, но тотчас же после казни начал испытывать отчуждение от него всего общества; в конце концов его постигла крайняя нищета и несчастный человек должен был наконец побираться по миру; все старались держаться от него подальше, и если он протягивал руку за подаянием, ему подавали, но тотчас же просили удалиться от дома.

Иностранец может спокойно путешествовать по стране, русские приказчики в одиночку разъезжают по кочевьям с товарами и не жалуются на обиды; мы сами несколько лет провели в стране и ни разу с нами не было случая воровства.

Другие нравы в киргизской степи: конокрадство здесь обыкновенное явление, грабежи и убийства тоже не редкость, и путешествовать по стране без конвоя едва ли так безопасно, как в Монголии.

Знакомство с Монголией для нас было бы полезно и для того, чтобы в изучении условий, которые привели монгольский народ к его современному состоянию, найти урок для нашей политики в отношении киргизского народа.

С другой стороны, нас, как соседей, не может не интересовать другой вопрос, вопрос о будущности монгольского народа. Европейское движение приближается к Монголии со всех сторон. На востоке Япония и Китай поддаются европейскому влиянию; на юго-восточной окраине монгольского отечества устроены христианские миссии; на севере часть монгольского племени, буряты, принадлежат Pocсии, и многие бурятские мальчики учатся в русских училищах и изредка появляются в университетских городах и в Петербурге.

Пока внутренняя Монголия остается еще не тронутой, но в ней есть уже многочисленный класс, знающий грамоту, – это ламы. Каков бы он ни был, это все-таки класс, занимающийся духовной культурой и если на него нельзя смотреть, как на почву, способную воспринять европейские идеи во всю их ширину и глубину, то во всяком случае из него может выделиться часть, которая будет им сочувствовать. В настоящее время эта монгольская интеллигенция исключительно занята религиозными вопросами; национальной литературы почти не существует, библиотеки состоят почти единственно из тибетских книг духовного содержания; между ламами тибетская грамотность распространена значительно обширнее, чем монгольская; лама, хорошо читающий по-тибетски, часто не умеет написать своего собственного имени по-монгольски.

Монгольский язык употребляется только в канцеляриях при административных сношениях, а в шабинском ведомстве даже и административная переписка ведется на тибетском; так в дархатской земле затрудняются читать и писать по-монгольски, росписки при сборе податей и долгов ведутся тибетской записью, и в дархатском курене при мне нашелся всего один человек, который умел написать письмо по-монгольски.

Охота изучить свою отечественную историю, свой народ и свою родину вовсе не развита; вся умственная энергия народа пока отдана на разъяснение общечеловеческих вопросов о нравственности и религии. Это похоже на период господства схоластики в Европе, с ее латынью, с тем же презрением к варварскому родному языку, но без задатка в той же чуждой литературе найти струю, которая привела бы впоследствии к положительному знанию.

Здесь опять киргизский народ представляет противоположность монгольскому или правильнее сказать другую стадию общественного развития; киргизский народ еще не затронут книжными спорами о религии и нравственности, отодвигающими национальную жизнь на второй план; кодекс нравственности и руководство к практической жизни заключается у него в народных преданиях и обычаях, а не в священных книгах, написанных на чуждом языке; идеалы свои он видит в национальных богатырях, родоначальниках и героях, а не в святых, не имеющих родины.

Монгольский народ, занимавший своими кочевьями великую нагорную равнину центральной Азин, служившую издавна ареной великих событий, где возникали и разрастались обширные кочевые монархии, рано должен был вступить на путь народного объединения и поглощения всех мелких племен, занимавших эту равнину.

Возникновение время от времени сильной власти в стране содействовало водворению в крае проповедников морального учения, приходивших из соседних стран, стоявших на высшей ступени цивилизации. И теперь мы видим, что с одной стороны духовная культура глубоко вошла в плоть и кровь монгола, с другой – родовой быт изглажен, мы находим подразделения народа на административные части, но о подразделении его на поколения остались только слабые воспоминания; на вопрос: какой ты кости? Монгол отвечает: монгол или халха, или черной кости, белой кости и далее этого не идет. Имена поколений, в особенности у халхасцев, перезабыты; имена предков и легенды о них тем более.

Другую картину представляет киргизский народ; родовой быт сохранился у него еще в целости. Каждое поколение живет в одном месте и общими интересами, которые сообща и защищает; браки внутри поколения запрещаются, как между родственниками. Каждое поколение помнит своего предка, и если не всякий член поколения, то многие в состоянии рассказать всю генеалогию от родоначальника своего поколения вплоть до своего отца. Здесь не только помнят имя родоначальника, но его жен, братьев; о женах расскажут, откуда она взята, законная была или наложница; сохранены легенды о предках, объясняющие иногда, почему они получили свое прозвище. Никакое внешнее духовно-культурное влияние не отвлекло внимание киргиза от своих национальных преданий и национальная жизнь в этом народе бьет ключом. Это тем удивительнее, что киргизы, как и монголы, занимают равнинную страну, притом также служившую ареной великих военных и народных передвижений; это как будто намекает, что киргизы только недавно вступили в эту страну из другого отечества, где они жили в большем уединении от исторической жизни.

Появление мысли о предстоящем национальном возрождении этих двух больших народов Средней Азии, монгольского и киргизского, или о приобщении их к европейской жизни весьма естественно в уме путешественника, в особенности русского. С одной стороны, картина того, как в семью цивилизованных народов один за другим вступают народы полуцивилизованные, заставляет мысль человеческую продолжить этот прогресс и на незахваченные еще ею народы. С другой желание этого распространения европейской цивилизации в путешественнике пробуждается и наблюдениями над несовершенствами туземной жизни; как ни кажется безмятежною и мирною жизнь монголов, картины поразительной нищеты и медленной голодной смерти встречаются и здесь, рядом с безрассудной расточительностью на монастыри, храмы и блестящую обстановку высших духовных лиц, которые, благоденствуя и жуируя вволю, за глаза насмехаются над народной глупостью. Отсутствие мер на случай общественных бедствий, поветрий, падежей, неурожая хлебаа и кормов, и медицина, больше, чем на половину состоящая в шарлатанстве и предрассудках, наконец, скудость средств, которые степная природа дает человеческой жизни без помощи науки, заставляют желать, чтобы точные науки были пересажены на монгольскую почву.

Этот переворот зависит главным образом от введения в стране светского образования, светской школы. Заведение европейских школ, возможное для русской инициативы в киргизской степи, недоступно ей в иностранной Монголии; но кроме школы есть еще пути, которыми русская интеллигенция может действовать на соседнюю азиатскую страну, это путешествия ученых и торговые сношения.

Путешествия русских по Монголии, прежде ограничивавшиеся только проездами по пекинско-кяхтинской дороге под предлогом провожания пекинской духовной миссии, начиная с 1870 г., когда Н. М. Пржевальский совершил первое отдаленное путешествие к Хухунору и на Тибетское плоскогорье, стали учащаться и направляться по новым путям. Пока эти путешествия имеют вид рекогносцировок, предпринимаемых с слишком общей программой исследований, но вероятно вслед за ними начнутся и детальные исследования страны специалистами<…> Накопление точных знаний о стране, особенно о народе, о его исторических памятниках и устной литературе, должно пробудить в самих монголах жажду знать свою родину обстоятельнее, особенно когда у наших бурят появится стремление к изучению своей народности и из среды их начнут выходить ученые путешественники по Монголии.

Общее состояние нашей торговли с Монголией обусловливается следующими обстоятельствами. Монголия страна степная и гористая и по характеру своей почвы преимущественно предназначена для скотоводства, следовательно стоит к Китаю в таком же отношении, как Киргизская степь к России, с тем только различием, что степные черты ее еще резче и крупнее, чем у Киргизской степи.

Однако, несмотря на это последнее обстоятельство, монголы более привыкли к оседлости и, что неразрывно с этим связано, больше потребляют фабрикатов, чем наши киргизы. Только ставки князей перемещаются иногда верст на 100, простые же монголы отходят от зимовок самое большое на 20 верст; поэтому юрта монгола ставится прочнее, чаще обвязана арканами снаружи, и внутри более наполнена громоздкой мебелью и утварью. У каждой юрты есть деревянные створки у дверей, кроме войлочной занавески…; от дверей направо этажерка для посуды, налево другая для бурдюков с кумысом и айраном, …вместо киргизской кожаной посуды у монголов деревянные, окованные медью высокие домбы; вместо переметных сум – деревянные сундуки; сверх того в каждой юрте кровать и деревянная, часто значительных размеров божница. Вообще потребление фабрикатов в монгольской юрте гораздо более, чем в киргизской и разных мелких принадлежностей комфорта вроде щипцов, ножей, ножниц, утюгов (которых киргиз вовсе не знает), уполовников, курительных трубок, кисетов, табакерок, пряжек, раскупается монголами из китайских лавок множество.

Для китайского купца, торгующего в Монголии, есть еще то выгодное обстоятельство, что ремесленности у монголов нет никакой. Монгольские женщины хорошо вышивают и вяжут, но не ткут даже самой простой материи на мешок; они не умеют делать мыла, как киргизы; кузнецы редки; все ткани на платье, посуда в большинстве, мыло, сбруя с насечками получаются от китайцев; даже решетки для монгольской юрты и двери, не говоря о ящиках и божницах, приготовляются китайскими плотниками в мастерских города Уляссутая.

Сапог и шапка также везутся для халхасца из Куку-хото за 1000 верст. В этом отношении счастливо отличается дюрбютский народ, который сам себе шьет сапоги и делает железные вещи. Не знаю, чем объяснить такое отсутствие ремесел у монголов; искони ли они были такими невеждами или древняя ремесленность убита у них впоследствии китайской торговлей.

Монгольская степь в своих удобных для человеческой жизни местах представляется гуще населенной, чем киргизская; земледелие далеко более развито; нет ни одного незначительного участка необработанного, коль скоро тут есть необходимая для полива вода. По окраине Гоби, где воды встречаются на значительных расстояниях, если только это не колодезь, а ключ, то тут и пашня, хотя и не более, как в 10, 20 десятин всего.

Кроме земледелия оседлость у монголов усиливается существованием ламайского монашества; часть этого сословия живет по хошунам, другая часть в особых монастырях, которые в южной части халхасской Монголии представляют скопища войлочных юрт, в северной же имеют вид порядочных городков, составленных из глиняных или деревянных домиков.

В северной части Монголии многие князья живут оседло и имеют большие дома со службами. В монастырях настроены капища, снабженные множеством церковной утвари и священнических облачений; при монастырях школы, в которых учатся сотни мальчиков, библиотеки, иногда даже типографии.

Такая картина монгольской жизни показывает, что ничтожный вывоз в Монголию русских фабрикатов нельзя объяснять бедностью монгольского народа; объясняется же это обстоятельство новостью наших сношений, встречающих пока могущественное соперничество китайских купцов, которые вероятно ранее еще времен Чингисхана начали приучать монголов к китайским фабрикатам.

Монгольская жизнь шла бок о бок с китайской в течение многих тысячелетий, оба народа участвовали часто в общих политических движениях, у них много общего в преданиях, церемониях и религии; все это делает оба народа родственными и облегчает китайцам эксплуатацию Монголии.

В то время, например, когда русскому православному фабриканту было бы зазорно фабриковать для монголов медных бурханов и церковную медную утварь или поставить скоропечатный станок для печатания буддийских богослужебных книг, китаец может заниматься этим со спокойной совестью.

Кроме китайского соперничества здесь начинает чувствоваться и английское. Хотя английские купцы не появлялись сами ни в Улясутае, ни в Кобдо[205], ни в Хами[206], английские товары заходят уже в Кобдо и некоторые довольно распространены в крае, как, например, … штуцера, пистоны, порох, часы, зажигательные спички, нюхательный табак в жестяных коробочках, металлические пуговицы.

Увеличению нашей торговли в северо-западной Монголии могут помочь устройство тележной дороги по долине Чуи и заведение прямых сношений между Бийском и Куку-хото[207]. Как видно из предыдущих строк, многие товары не везут вовсе или везут в малом количестве из Бийска в Кобдо из опасения разбить их или другим родом утратить на опасных горных тропиках по бомам, как например, стекло, стеклянную посуду, вино в стеклянной посуде, керосин, спички.

Или не везут ради малого барыша вследствие дороговизны вьючной перевозки – как например, кожи, муку, железо, предметы, вывозимые в количестве далеко меньшем против действительной потребности в крае.

Об устройстве этой дороги возбуждена официальная переписка; в связи с вопросом об этой дороге поставлен другой – об устройстве по ней ряда деревень. Если обе эти меры будут проведены, вывоз русских продуктов в Монголию непременно должен увеличиться, потому что в вывозе их примут участие крестьяне, которые, не гонясь за большими барышами, повезут в Монголию муку и другие громоздкие товары. Тогда как при нынешних условиях бийскому купцу не расчет везти муку или железо в сыром виде или крупных поделках, когда он гораздо более барышей выберет на разной мелочи – вроде бритв, ножей и проч.

Тележная дорога убьет монополистский характер двух, трех бийских купцов, в руках которых находится вся кобдинская торговля, и доставить сбыть произведениям крестьянского сословия, которого оно теперь не имеет. В значительном количестве крестьянство может сбыть туда хлеб, жирный товар и поделки из дерева; какие могут в виду этого возникнуть производства в крае, теперь конечно трудно предугадывать.

Заведение прямых сношений с Куку-хото и направление чайной торговли хотя только частью через Кобдо необходимо в тех видах, чтобы доставить кобдинским купцам прочную и обширного сбыта вывозную статью, в которой они теперь нуждаются. В настоящее время они жалуются, что им нечего вывозить из края; монгол и покупал бы охотно русский фабрикат, но ему нечего дать русскому купцу. Скот с большой выгодой продается китайским купцам, которые и выгоняют из края ежегодно около 800 тысяч баранов; зверя добывается мало, да и тут является соперничество китайцев. Только остается один сурок, спрос на который в России уменьшился вследствие конкуренции сусликовых шкур. Серебра в крае мало, и если есть, то его несут с большей охотой в китайскую лавку, чем в русскую. Меновой ценностью в крае служить кирпичный чай и его всегда довольно находится в руках монголов, но он опять в очень небольшом количестве требуется только в Алтай, куда его в достаточном количестве вывозит одна фирма Гилевых, так что другие купцы, не имеющие своих лавок в Алтае, набрав чая в Кобдо, могут наверное расчитывать, что весь чай останется у них в руках.

Кроме сурка русские купцы берут у монголов и скот, но только часть его сбывают в Россию, т. е. в Иркутске; другую же часть они обменивают на серебро в Гучене.

Все это показывает, что завоевание монгольского рынка может совершиться только косвенным путем; русские купцы, обменивая монголам русские фабрикаты на скот, должны гнать его в Куку-хото, т. е. делать то же, что делают китайские купцы; в Куку-хото они могут получить за скот не один «толстый» чай, а и те сорта, которые могут иметь обширный сбыт в Сибири и России.

Но такой оборот торгового дела требует продолжительного времени, а у нынешних торговцев в Кобдо и Улясутае капиталы так малы, что они не могут рискнуть затратить их на продолжительное предприятие. В последнее время все-таки в этом направлении сделана была одна попытка – это доставление чайного транспорта, принадлежащего купцу Токмаков[208]у, из Калгана через Кобдо в Бийск. Попытка увенчалась успехом, хотя приказчик, управлявший караваном, оказался мало распорядительным и позволил возчикам, оставив прямой путь, зайти далеко в сторону; чай однако пришел в целости, и хотя опоздал к Ирбитской ярмарке, был все-таки по выгодным ценам распродан в сибирских городах. Другую попытку ныне делают бийские купцы, компанией отправляющие караван с моральными рогами в Куку-хото. Караван этот должен был выступить из Кобдо в начале августа нынешнего лета.

Другие меры, могущие служить к развитию нашей торговли с Монголией, могут состоять в развитии железной промышленности в Кузнецком и Бийском округах, а также в приноравливании изделий ко вкусам, существующим в крае. В настоящее время выбор для Кобдо делается только из вещей, приготовляемых собственно для русских потребителей; но многие вещи, особенно металлические, употребляемые монголами, как видно из предыдущих строк, своеобразны; поэтому необходимо, чтобы русские производители получали бы рисунки или образцы монгольских вещей, а такой завод, как Пермикина, находящийся почти на границе Монголии, мог бы послать кого-нибудь из членов своей администрации в страну, чтобы собрать сведения, в каких железных вещах нуждаются ее жители. В числе мер к усилению кобдинской торговли можно поставить также заведение шерстомоен: в этой мере, кажется, заключается весь вопрос о вывозе монгольской шерсти в Ирбит; устройства таких заведений, или по крайней мере инициативы устройства их следует ожидать от фабрикантов или торговцев шерстью в Европейской России, потому что бийсикие купцы, незнакомые с этим делом и находящие для своих небольших капиталов достаточное помещение в розничной торговле, приносящей им сравнительно громадные проценты, считают для себя риском и невыгодным делом, самим заняться устройством шерстомоен.

В последнее время в одной из больших петербургских газет было заявлено о том, что главным управлением Западной Сибири поднять вопрос об учреждении товарных складов на монгольской границе. При этом не сказано, в каком отношении эта мера будет находиться к розничной торговле русскими фабрикатами в пределах самой Монголии, т. е. не будет ли она пользоваться покровительством правительства в ущерб существующему порядку монгольской торговли, при котором русский купец въезжает в пределы Монголии сам, а не ожидает приезда китайского купца на границе, как это было до проведения границы в 1869 году.

Перенесение торговли из Кош-агача[209] внутрь Монголии, в города Кобдо и Уляссутай, принесло ту пользу, что устранило в этой торговле лишнего посредника – торгующего монгола или китайского купца и поставило русского торговца в прямые сношения с монгольскими хошунами; во-вторых, эта мера знакомит наше торговое сословие с физическими условиям края, с его экономическими нуждами, образует в нем знатоков местного языка. Ввиду этих заслуг, которых в будущем еще более можно ожидать, желательно, чтобы выезд внутрь Монголии не прекращался.

Из Улясутая я сделал поездку на теплые ключи, лежащие при подошве Охтон-хаирхана[210]. Наняв проводника, молодого монгола, я выехал из Улясутая 25 июля[211]. <…>

Ключи лежат на дне долины между берегом восточной отноги Аршани-гола и северной подошвой Бага-очир-вани; они выступают из трещин в обнажениях красного сиенитового гранита и расположены в две группы северную и южную с промежутком в 50 шагов; в каждой группе насчитывается до шести ключей. Вода имеет сильный серный запах; температура некоторых ключей свыше 40 °C; к сожалению, у меня не было термометра свыше этой нормы. <…> Ключи делятся на питные и купальные; из последних наполняются ванны, т. е. деревянные врытые в землю ящики, имеющие около 2 аршин длины и 1 аршин глубины; всех ванн устроено более 20. Во время купанья над ванной устроено обо, которое состоит из груды камней с небольшой нишей или полостью внутри. Снаружи каменная груда обыкновенно завалена хворостом и утыкана торчащими в разные стороны палками. По величине обо можно судить о достоинстве и температуре ключей – над самыми горячими они достигают высоты свыше 2 сажень. В нишах ставятся на рукоятки вырезанные из дерева мечи с надписями по лезвию; снаружи на каждое обо навешаны шнуры с колеблющимися на них бараньими лопатками с «ом мани». У каждого ключа есть этикет, написанный по-монгольски и китайски на деревянной дощечке, воткнутой в груду камней.

Пора года была поздняя и лечебный сезон уже почти кончился; однако я еще застал 25 человек больных при одном ламе докторе; они помещались в двух юртах и двух палатках. Больные были все простые люди; помещение и содержание дается от хошунов; на 21 человека полагается 2 кирпича «толстого» чая и 1 баран на 10 дней.

Во время моего приезда здесь лечились люди хошунов Джа-дзасыка, Хошучи-бэйсы и Дза-гуна; больные страдали различными болезнями; один лама жаловался на боль в ногах; дряхлая старуха лечилась от слепоты глаз, пила для этого воду и мыла лицо; остальные жаловались на внутренние болезни. Между больными было много женщин; помещались тесно, по 10 человек в одной юрте; постелью больным служил тонкий войлочек; в ваннах больные сидят по часу и по три часа, смотря по указанию доктора; после горячей ванны они не находят лучшего, чем юрта, убежища, тогда как на такой, как здесь, высоте в июле иногда бывает холодная буря и снег. Князья приезжают сюда лечиться со своими юртами. <…>

«А. С. Гацискому. 18 марта 1877 г. Кобдо.

Многоуважаемый Александр Серафимович[Гациский]!

Получил Ваше письмо с сетованием на мое молчание. Недели 2 назад я послал Вам письмо с моими этнографическими фантазиями. Ныне думаю другое такое же написать. Хочется очень поделиться ими, но с публикой делиться боюсь; нужно предварительно посоветоваться с ориенталистами— одобрят ли и потом еще проверить и дополнить расспросами на месте.

Дело в том, что я здесь наткнулся на странные факты, которые меня на первых порах удивляли. Мне кажется, что здесь живут свежо остатки древности, предшествующей самой ранней цивилизации.

Может быть, я ошибаюсь, но мне представляется, что здешние легенды н верования древнее семитических и, зародившись здесь, перешли вместе с переселением семитов на Запад. Предание о Адаме и Еве находит здесь свое начало в местном языке, на языке кокчулутунов или урянхайцев.

Отец называется «адам», мать— «емь». Кроме этих названий, существуют в здешних наречиях для выражения понятия об отце слова «ав», «авынь»; для выражения понятия о матери: «эджь», «эбин», «евь», «эхэ».

Многие реки здешние носят название Эбин или Эмиль, что значит, выходит, не что иное, как «мать». Одно из здешних озер, известное на наших картах под именем Косогол, туземцы зовут Эдж, т. е. «мать». Верховья реки Иртыша носят имя Эбин, опять – «мать». На этой же реке Эге находится буддийский небольшой, кажется запущенный монастырь. Это может быть самый древний храм в мире. Здесь имеется поясная статуя Таин-Тирхина, который есть не что иное, как Каин. У него шрам на лице. Тирих или Джирих на местном языке означает бурундук. Кроме того, это же слово произносится хурек, дорук и ариг (это все на здешних наречиях). Именем бурундука называются здесь многие поколения; есть Хуреклет, Ариг и, вероятно, Дархит – все это, по моему мнению, бурундуки.

Название по животным и птицам здесь вещь обыкновенная, и мне удалось много раскрыть по этой части. Есть явные следы поклонения, например, одного поколения – сове как своему предку. К названиям птиц нередко прилагаются слова, означающие «дед», например, абагай. В некоторых словах это слово, правда, испорчено. Так, есть халбагай (т. е. дед-«хал»). Отсюда, вероятно, слово калмак. Тарбаган, т. е. сурок, вероятно, есть тарабага (тар – корень глагола – возделывать землю). Баабагай (летучая мышь). В названиях поколений встречаются ласточки, лебеди, кедровки, ястребы, вороны, совы, воробьи, чайки, затем летучие мыши, а также коровы, барсуки, лисицы, ослы, хорьки, бурундуки, антилопы, козули, кабарги. <…>

Да, эта местность, где мы живем, настоящая родина человека. Здесь возник первый культ<…> Реки здешние представлялись первым людям материнскими лонами, отцов они видели в горных вершинах.

Рай Адама и Евы, я теперь уверен, находился в верховьях Иртыша, на берегах которого я родился. Верхний Иртыш состоит из двух верховых рек: Хара-Эбин и Хо-Эбин (хара значит черный, а хо – не знаю; эбин – значит мать). Название Иртыш или Ердиши, как пишут это слово китайские летописи, напоминает татарское слово ардишь или артыш – можжевельник; это слово еще имеет в монгольском и китайском языках.

В Монголии есть поколение Ариг (бурундук), которое называлось также Аригэнках форму ортыт (ор-тыт), а тыт по-алтайски— лиственница (Pinus Ledeburi), которую он напоминает своей колючей хвоей, и которая считается матерью людей.

Открыть родину первого человека суждено было никому иному, как человеку, родившемуся на берегах той самой божественной реки, которая кормила своей грудью (эмчек по-татарски) первого праотца, т. е. речного бобра, потомство которого и до сих пор водится в ее горной долине.

Самое название реки Эбин не напоминает ли Эдем?

Культ шаманский, может быть, иногда возбуждает реакцию в народе, которому хотелось перемены. Может быть, наряду с шаманами начинала возникать светская власть, что и осталось в легенде об Аласа-хане. Я их записал две.

Одна говорит, что прежде у киргизов ханов не было, а народом правил Аласа-хан. Подобно как при Самуиле, народ стал требовать царя. Тогда Аласа-хан повесил золотую гривну «а дерево и велел всем скакать и стрелять. Из народа никто не попал, кроме трех братьев – воров, которые были чужеземцы и бежали со своей родины, желая избежать каэни, к киргизам. Между ними и был разделен киргизский народ на три орды.

Другая легенда говорит, что киргизы, русские и китайцы выбирали хана и выбрали хана Аласа (аласа – карлик); хан этот был действительно будто карлик. Посадили его на алачу (пеструю материю) и стали поднимать, но когда русский и китайский народы увидели, что хан оказывается легковесным, отказались от карлика хана, киргизы же сказали, что у них он сойдет, и подняли его в воздух и провозгласили: Алаш, алаш Аласа-хан!

В настоящее время алтайские шаманы при камланьи возглашают в начале призыва духов: Аласа, аласа, аласа! Аласай по-алтайски значит дятел, который еще называется тонгуртал (тонгур – шаманский бубен). <…>

Мы здесь ведь совсем отрезаны от русского мира. Только после 8 месяцев абсолютного неведения, что делается на родине, мы получили письма и газеты («Сибирь», «Сын Отечества»)… Получив газеты, я, конечно, прежде всего перечитал «Сибирь». Потом уж принялся и за «Сын Отечества». Как ни плоха газетка, а я прочитал бы ее сплошь, если бы было время, а то газеты получены вчера, а послезавтра мы выступаем из Кобдо в Хами…

Г. Потанин».

«Н. И. Ядринцеву. Май 1877 г. Баркуль.

Дорогой друг Николай Михайлович! Мы, наконец, в Баркуле, в широте северной Италии, и, представьте, ни цветов, ни листьев на деревьях – трава только что покрыла землю. Перед нами высокий, еще покрытый снегом от макушки до пояса Тянь-Шань, а при его подошве, в 5 верстах от нашего маленького каравана, виднеются длинные серые стены китайского города. Вчера ездили в город. Прием не ахтительный, но стеснений не сделали; только помучили, таская по прихожим, а китайские прихожие немножко похуже русских – это или генеральская конюшня или прилавок во дворе, на котором сидит солдат вестовой. Мы или жарились на солнце, пока генерал из отдаленной ниши смотрел на нас, недоумевая, какой на нас чин, и пригласить ли нас к чаю, или отнестись безучастно, или еще хуже; в результате мы принуждены были дожидаться под навесом, где помещались мулы и экипажи.

Водили нас по городу из ямыня (присутственное место) в генеральскую квартиру и обратно, не давая нам времени закупить, что нам было нужно. Итак, не успев даже налиться чаю в каком-нибудь частном доме, мы в 3 часа вечера (а приехали в город в 11 час. утра) уехали из города.

Саша привлекла на себя главное внимание толпы. Мы иначе не ходили по городу как в сопровождении огромной толпы, при этом было видно, как мужья выводили своих жен за ворота и, указывая пальцами, говорили им: вот русская женщина! В одной большой купеческой фанзе китайцы стали упрашивать ее войти в дамскую комнату, при этом мужчины кричали по-монгольски: «чемуга» (т. е. ничего, ничего, не бойтесь!). Она вошла. Ее приняли радушно, сделали тотчас же чай. Семейство очень ей понравилось. Женщины между собой говорили, кажется, о том, что при первых криках народа: «яньчуйцы, яньчуйцы!» (т. е. иностранцы), у них сердце сжалось от испуга, но потом, когда они услышали, что с нами есть женщина, они успокоились.

Переход через Великую Гоби стоил нам 4 лошадей. Это один из мрачных эпизодов нашего путешествия – ужасная пустыня. На южной окраине ее, в 80 верстах от Баркуля, китайская деревенька Сантаху, населенная премилым народом. Крестьяне нас затаскали по фанзам. Если мы не шли, они схватывали нас в охапку и тащили, чтоб угостить чаем и попотчевать лепешками.

Из Баркуля пойду в Хами, а потом в Улясутай; через 1½ месяца буду там. Русских в Баркуле нет. Есть, говорят, один в Хами, но и это, вероятно, неправда. В одной из грязных сторожек или канцелярий нам говорили, что из Пекина есть бумага не мешать русским, приезжающим торговать здесь или исследовать природу. Купцы кобдинские получили из Пекина бумагу: «поудержаться от поездки в Баркуль», да кроме того, в Кобдо держатся ложные слухи, что окрестности Баркуля в осаде дунган. Действительно, шайка в 70 человек приходила в Сантаху в январе месяце, повыбросила соленые овощи из погребов, убила 4 человека и тогда же ушла. Это известие пришло в Кобдо только через 3 месяца, т. е. в конце марта. Население напугалось. Кому нужно было ехать в Баркуль, задумались. С нами хотел ехать в Баркуль хозяин нашей фанзы Па-ту, но, напуганный этими запоздалыми слухами, не поехал. И кобдинские русские купцы, вероятно, надолго будут задержаны в Кобдо этими слухами».

«И. И. Вильсону[212]. 14 января 1878 г. Бийск.

Многоуважаемый Иван Иванович!

Экспедиция находится в Бийске. Последние мои вещи, оставленные мной на Кошагаче (на реке Чуе), пришли сегодня. Г-н Рафаилов[213] выезжает из Бийска в Омск завтра, а я около 20 января.

Результаты экспедиции следующие. Около 20 определенных астрономических пунктов и маршрутная карта пройденного пути; коллекции содержат в себе до 500 шкурок млекопитающих и птиц, до 5000 экземпляров насекомых, до 1000 видов растений, около 200 образцов горных пород. Барометрические наблюдения велись на всем пути за исключением перерыва от Хами до Улясутая.

Кольцеобразный маршрут экспедиции охватывает Северо-Западную Монголию в виде рам; познания же о центральной части этой страны, для которой имеется еще маршрут г. Матусовского[214], разрезывающий ее на два отрезка – восточный и западный, мы старались пополнить расспросными сведениями. Таким образом, карта Северо-Западной Монголии явится в совершенно новом виде. К сожалению, экспедиции не удалось посетить берега озера Киргизнор, которое по слухам не уступает своими размерами озерам Убса и Хара-Усу и не находится с последним в связи, как это представлялось до настоящего времени, а напротив, отделяется от него скалистым хребтом.

Сбору коллекций обстоятельства не благоприятствовали; зимовка в Кобдо заставила нас весь предположенный путь экспедиции совершить вместо двух лет в одно лето; поэтому на богатых растительностью или интересных в зоологическом отношении местностях экспедиция не имела времени остановиться более как на один день; к тому же самую благоприятную для сбора часть лета экспедиция провела в бесплодных частях страны, прилегающих к Гоби, а в многотравном Хангае ей пришлось проходить уже осенью, когда растения отцвели. <…>

Григорий Потанин».

«П. П. Семенову-Тян-Шанскому. 9 февраля 1878 г. Омск.

Многоуважаемый Петр Петрович! 7 февраля отсюда отправился г. Березовский[215] с коллекциями через Оренбург. Телеграмму Вашу о продолжении экспедиции я получил 9-го февраля. Так как коллекции не разобраны, то я хотел бы сам быть в Петербурге и прежде, чем сдать коллекции в музеи, – привести их в порядок. На этот предмет я занял здесь в Главном штабе 1000 рублей с уплатой их Географическим обществом.

Ехать снова в Монголию я, разумеется, готов. Но очень хочется побывать в Петербурге. Кроме разбора коллекций, нужно снова приобрести инструменты, переменить старые, увидеть ученых, поговорить с ними насчет коллекций и осмыслить собранный сырой материал хотя бы путем поверхностного обзора специалистами. Кроме того, хотелось бы выгрузить перед ориенталистами тот материал, который не могу лучше назвать, как комментарий к истории Чингис-хана, написанной Рашид-ад-дином. Да и снарядиться в новый путь в Омске затруднительно, – здесь даже бумаги для гербария нет.

Отправиться снова в Монголию я готов тотчас же по прибытии в Петербург, т. е. нынешней же весной. Но лучше было бы выехать осенью. Зимовать можно было бы в Монголии – таким путем зима у меня не пропадает даром, так как я буду собирать этнографический материал.

Если снова ехать, то я распорядился бы временем так.

Первое время употребил бы на осмотр окрестностей озер Убса и Киргизнор. Дело в том, что соотношения 4-х озер Дэабхьшской впадины остались невыясненными. Остается также открытым вопрос о высоте озера Киргизнор над уровнем моря. Наконец, экспедиция, не успев посетить эти озера в хорошую погоду, не имеет ботанических коллекций из этой части Северо-Западной Монголии. Затем, перевалив через Танну-Ола по горному проходу, ведущему в долину Джахола, я бы отправился на восток сначала долиной Кемчика, потом долиной Улугхема к Шишкиту и Косоголу и выбрался бы в Сибирь около Кяхты. Начальник алтайской миссии о. Владимир обещал снабдить меня переводчиком, если такой план состоится.

Меня очень интересует урянхайский народ, но во время двухлетнего пребывания в Монголии я почти не видал его, так как к югу от караульной линии, вдоль которой мы возвращались от Косогола на Кошагач, и на самой караульной линии урянхайцев не встречается. Страна урянхов может дать богатый материал по шаманству. Как ни любопытен этот предмет, а нашими путешественниками собрано очень мало об нем сравнительно с тем, что можно было бы собрать. Большое разнообразие в призываниях духа, разнообразие костюмов и утвари, часть которых имеет мистическое значение, и, наконец, самая процедура камлания представляют богатый материал для собирателя этнографических сведений.

В видах этого и других этнографических интересов, представляемых урянхайским народом, мне хотелось бы следующую поездку сделать по преимуществу этнографической.

Глубоко преданный Григорий Потанин».

«Н. М. Ядринцеву

Письмо Ваше, дорогой Ник.[216] от 17 марта[217] получил.

Вы просите сообщить о Казани. Я кажется, писал… Я составляю теперь под руководством Григ. [218] телеграммы для газеты «Сибирь», телеграммы будут высылаться два раза в неделю, по 100 слов за раз. На днях займемся составлением новой программы для газеты…

Я через год снова в Монголии. В обществе (ИРГО) так все уже и смотрят на это, как на дело решенное. Семенов предложил мне участвовать в составлении статей для издания Вольфа: «Живописная Россия», где я напишу статьи о Западной Сибири.

Коллекции мои расхватили с руками. Коллекция Березовского очень понравилась, с технической стороны Штрауху, и с научной ею заинтересовался Богданов (в географическом отношении; новых видов нет, но есть южные виды, оказавшиеся далеко на севере). Ящерицы и рыбы хорошо сохранились. Между рыбами оказался, кажется, один новый род. Другие все, вероятно, новые виды. Мелочь (т. е. жуков, клопов и пр.) еще не разбирали… В среду еду в Ботанический сад. Знакомств с учеными создается теперь множество. Ученые гоняются за моими коллекциями и Энтомологическое общество с Академией наук по поводу приобретания букашек уже посоперничали.

Последние дни сидел за составлением статьи для чтения в Отделении этнографии…

Здесь (Вам из газет известно) было большое оживление общества по делу с Засулич[219]. Но мы не более знаем, чем и Вы теперь, потому что газеты вели себя смело, и все, что рассказывалось в обществе, попало в газеты.

О конституции ничего не говорят. Подпольных произведений появляется множество…».