В этом же году Сибирь еще была обрадована одной крупной новостью. Еще до отъезда Ядринцева в деревню был поднят в Петербурге вопрос о сибирском университете, по инициативе вновь назначенного генерал-губернатора Западной Сибири Николая Геннадиевича Казнакова[200]. Относительно того, кто дал последний толчок этому делу, образовалось в обществе две версии: одна ядринцевская, другая Флоринского[201], первого попечителя западно-сибирского учебного округа; одна – литературно-общественная, другая – кaнцeляpcкaя.

Идея о сибирском университете, конечно, бродила в Сибири задолго до Флоринского и Ядринцева. Население знало, что Демидовым отложена сумма на открытие университета в Тобольске, и мечта об университете не замирала в нем, по крайней мере в лице его выдающихся и молодых членов. Когда я приехал в Петербург в первый раз и встретил там молодых сибиряков, все они строили просветительные планы относительно Сибири. Товарищ [золотопромышленника] Щукина Сидоров, носился с проектом об основании астрономической обсерватории в Иркутске, так как, утверждал он, в Иркутске самое прозрачное небо и в империи нет более благоприятного для обсерватории пункта. Художник Песков строил планы на счет учреждения театрального художественного училища, вроде московской школы живописи и ваяния.

Точных разговоров об университете я в то время и не помню, не сомневаюсь, чтобы Щукин, самый пылкий из этой колонии, не отдавался мечтам о сибирском университете. <…>

Вопрос теперь в том, кто первый навел генерала Казнакова на этот сибирский вопрос: Флоринский или Ядринцев. Флоринский, кажется, представляет это дело так, что, как только Казнаков получил назначение, он вскоре же отправился, к нему и указал на славную задачу, которую он может на своем посту принять на себя. Другую версию оповестил и развил в прессе преимущественно, кажется, я, рассказывая факты по словам, которые слышал от Ядринцева. Как только Казнаков получил место в Омске, упомянутый выше золотопромышленник Сидоров, которого Ядринцев встречал в одном знакомом доме, приехал к нему и сказал: «Назначен новый генерал-губернатор в Омск, по всеобщим отзывам человек умный, просвещенный, доступный и настроен к благу народа. Пишите записку о необходимости открытия сибирского университета, и я отвезу ему».

Ядринцев засел за работу. Когда Казнаков прочел записку Ядринцева, то, при свидании с Сидоровым, спросил его: «Это вы писали записку?» Тот ответил, что записку писал по его заказу один молодой человек. Казнаков попросил познакомить его с автором этой записки. Ядринцев очутился в кабинете генерал-губернатора.

Теперь трудно решить спор между Ядринцевым и Флоринским: и генерал и два его сподвижника – все трое в могиле. Нельзя и у генерала спросить: он ли первый поднял вопрос, или первое указание ему пришло от Флоринского, или, наконец, от Ядринцева, через посредство Сидорова. Все это теперь остается навсегда закрытым. Можно сегодня сказать следующее. О том, что Флоринский интересовался вопросом о сибирском университете до своего знакомства с Казнаковым, ни из каких документов не видно, в прессе об этом никаких следов. Между тем Ядринцев, при первом своем возвращении в Петербург, еще до омской тюрьмы и ссылки в Шенкурск, читал о сибирском университете публичную лекцию в Омске и печатал ее в Томске. И потом Ядринцев никогда не переставал служить университетской идее, очень много писал по университетскому вопросу, и никто так университет не распропагандировал в сибирском обществе, никто столько не привлек к нему местных симпатий, как он. Так что если и не он первый предстал с этой идеей перед Казнаковым, то все-таки университет очень ему обязан, и несколько странно, если в дни университетских юбилеев имя этого человека игнорируется.

Ядринцев вернулся домой необыкновенно довольный генералом. Как английский генерал-губернатор Ост-Индии, отправляясь в Сибирь, он сначала хотел познакомиться с литературой того края, которым будет управлять. Он сказал Ядринцеву, что он не намерен торопиться на свой пост; что он еще останется в Петербурге на полгода или более, чтобы основательно подготовиться к предстоящей роли начальника края. Он занят был изучением Сперанского и его мер по отношению к Сибири. Он перечитывал не только исторические и статистические сочинения о Сибири и разные путешествия, но даже и сибирскую беллетристику.

Он показал Ядринцеву на колонку книг о Сибири, вытребованных из книжного магазина и лежащих на столе. Улыбаясь, Ядринцев рассказывал мне: «Тут и наши труды были (вероятно, «Русская община в тюрьме и ссылке»)». Кроме того, глаз Ядринцева уловил тут же надписи на корешках «Сила солому ломит» сибирские беллетристические рассказы Н. И. Наумова и «Сибирь и каторга» Максимова.

Познакомившись с Ядринцевым, Казнаков стал давать ему поручения: писать докладные записки и по другим сибирским вопросам, а не по одному университету.

Из этих работ молодого журналиста он убедился в его способностях, а главное – в его честности и в искреннем желании послужить сибирскому населению. В конце концов он предложил ему службу в Омске под его, Казнакова, начальством.

Таким образом [оказалось, что] мы оба выехали в Петербург ненадолго: Ядринцев, чтобы уехать в Омск, а я – в северо-западную Монголию.