Знакомство с Лаврским было новой, эрой в моей жизни. Ядринцев и я усердно начали писать в «Камско-Волжскую газету». Так как редакция действительно нас нисколько не стесняла, то мы оба писали в нее с таким жаром, как будто это была та самая газета, которую мы мечтали когда-нибудь основать в одном из сибирских умственных центров. <…>

Лаврский сказал нам, что мы можем не стесняться местом в «Камско-Волжской газете»: он не боялся, что мы завалим газету сибирскими материалами; это, – думал он, – не повредит газете; у газеты есть подписчики в Сибири, число их увеличится, если в ней станут появляться сибирские статьи, а приобретение лишних подписчиков на востоке для газеты очень желательно.

Ядринцев в это время жил в Шенкурске. Мы, товарищи по делу, были разосланы так: Ядринцев, Шашков и Ушapoв поселены были в Шенкурске; как они все трое жили в одной камере омской тюрьмы, так и в ссылке очутились в одном городе. Ф. И. Усов был сослан в Каргополь Олонецкой губернии, а Н. С. Щукин в Мезень Архангельской губернии.

В Шенкурске в одно время с Ядринцевым ссылку отбывали Стронин[192], автор книги «Политика как нayкa», которая в свое время произвела впечатление на русское общество <…>

Кроме того, здесь находились в ссылке Соколов[193] <…> и социалист Маликов[194]. Последний был убежден, что социальный переворот очень возможен для настоящего общества, что для этого очень немного нужно, а именно: чтобы люди перестали так недоверчиво смотреть друг на друга; чтобы человек не боялся, попав в безвременье, очутиться в кругу одних эгоистических соседей, которые будут равнодушно смотреть, как он будет чахнуть и умирать. Когда ему говорили, что это-то и трудно, чтобы уничтожить в людях недоверие к своим ближним, на это он горячо возражал, и с такой силой убеждения, что перед ним умолкал лучший диалектик в шенкурской семье – Шашков. В нашей среде никто не мог устоять против беспощадной логики Шашкова; он всякого из нас заставлял молчать; и между тем, несмотря на то, что при первом взгляде идеи Маликова всякому казались фантастическими, детски-наивными, когда начинал Маликов доказывать верность своих идей, все прекращали спор с ним, и сам Шашков нередко пасовал. Подобно Руссо, Маликов обладал способностью так очаровывать аудиторию своей несокрушимой верой в правоту своих мыслей, что она, не соглашаясь с его окончательными выводами, восторженно рукоплескала, каждому его слову.

Ядринцев проводил ссылку в интересном, просвещенном обществе. Эта обстановка поддерживала в нем бодрость и охоту к литературной работе. Он за это время использовал свои наблюдения в омском остроге, и в журнале, который редактировал Благосветлов, напечатал ряд статей о жизни в стенах острога. Эти статьи были замечены графом Соллогубом[195], которому было поручено составить проект улучшения тюремной системы в империи. Соллогуб вздумал воспользоваться способностями и знанием Ядринцева и начал хлопотать о прощении его, с намерением потом сделать его своим секретарем и помощником по тюремной реформе.

В то время, как Ядринцев жил, озаренный надеждами на свободу, к нему пришло мое приглашение сотрудничать в «Камско-Волжской газете».

Мы оба так много в ней писали и с таким увлечением, что можно теперь сказать: родоначальником сибирской областнической печати была – «Камско-Волжская газета».

Я выше уже сказал, что мы писали в ней, забывая, что она издается в Казани, а не где-нибудь в Иркутске или Томске, издается для Поволжья и Прикамья, а не для населения Сибири; мы писали так, как будто видели перед собой сибирскую аудиторию, позволяя себе интимное обращение к сибирскому читателю. Мы позволяли себе вольничать и еще более: мы иногда входили в роль местного, казанского публициста, воображая себя приволжскими уроженцами и обращаясь к казанцам, как к своим землякам. Мы употребляли фразы: «Наше Поволжье», «Мы – поволжане», вроде того, как мы писали сибирскому читателю: «Наша Сибирь», «Мы – сибиряки». К этому самозванству мы прибегали с целью увлечь к употреблению того же жаргона местного жителя и вызвать в нем более интимное отношение к непосредственно окружающему миру.

Ближайшие сотрудники газеты более или менее сочувствовали нам. Некоторые из них были как бы предрасположены к нашим идеям самой природой. <…>

Но больше всего мы были желанными гостями для газеты потому, что Ядринцев и я, так же, как и редакция «Камско-Волжской газеты», были совершенно одинаково воодушевлены интересами развития провинциальной печати. Все мы одинаково смущались ее плохим состоянием, горячо желали изменения дурных условий, при которых она жила, и готовы были отдать на ее пользу все свои силы.

Лаврский придумал выслать Ядринцеву в Шенкурск все экземпляры провинциальных газет, получившихся в обмен и накопившихся в редакции за два года, чтобы он мог сделать очерк провинциальной печати. <…>

[Шашков] написал статью о провинциальной печати в журнале Благосветлова, а Ядринцев дал в «Камско-Волжскую газету» ряд фельетонов под общим названием: «Провинциальные красоты»; название дано Ядринцевым, конечно, в подражание «Полемическим красотам» Чернышевского. Оба автора с ожесточением напали на отрицательную сторону провинциальной печати.

Действительно, в то время эта печать производила удручающее впечатление. Это было нечто до крайности смешное, несерьезное. Ни одно издание нельзя было отметить, как солидный, голос, представительствующий за местные нужды. Только одесские газеты отличались солидностью, но они издавались в общерусском либеральном шаблоне. Ни одну, даже включая и одесскую прессу, ни одну газету нельзя было назвать представителем того края, в центре которого она издается, ходатаем за его нужды. Ни из одной из них нельзя было вычитать, какие думы теснят головы местного населения, да и есть ли эти думы. Эта пресса представлялась предприятием каких-то личных интересов издателя: или чтобы рекламировать какое-нибудь коммерческое дело, или чтобы доехать язвительными фельетонами каких-нибудь своих личных врагов.

Шенкурские изгнанники не совсем сходно отнеслись к общественному явлению, о котором трактовали. Шашков набросал картину безотрадного положения провинциальной печати, разнес ее на все корки и в этом осмеянии считал свою задачу выполненной; Ядринцев отнесся несколько иначе. Он не скрыл от читателя, что он опечален таким положением дел, и хотя он тоже старался бичевать провинциальных издателей, но тем не менее было видно, что интересы этой печати ему были дороги. В его статье были слышны, сквозь зримый смех, незримые слезы. Он желал бы, чтобы провинциальная пресса попала в другие, более серьезные руки; он признавал великую важность провинциальной печати для развития гражданственности в России.

Так как статья Шашкова появилась в столичном журнале, то, вероятно, она получила более широкое распространение в русском обществе, чем ядринцевские «Провинциальные красоты». Статьи Ядринцева и Шашкова впервые обратили внимание русского общества на провинциальную прессу. <…>

«Камско-Волжская газета» издавалась всего два года и несколько дней. <…>