Я вновь поселился у Елизаветы Григорьевны, у беленькой, тщедушной женщины.

За лето, которое я провел в Тотьме, Демиденков на своем дворе выстроил маленькую избу; в ней поселился Лутохин со своей молодой женой, которую привез из Тотьмы.

В один из ближайших дней после приезда я отправился к лесничему. Он очень любезно меня принял и сообщил мне, что в Никольск еще сослан один молодой человек из Казани – Константин Викторович Лаврский, бывший студент казанского университета. Лаврский пришел в Никольск, как я, и не задумался сделать визит лесничему – самому интеллигентному человеку в городе. Очевидно, он понравился лесничему, и последний проникся к нему большим сожалением. Он стал меня упрашивать, чтобы я непременно познакомился с Лаврским, потому что он умирает здесь с тоски, чувствуя себя одиноким. Теперь к нему приехали навестить его дамы из Казани, но через неделю они уедут, и он опять очутится в одиночестве. Лесничий сильно упрашивал меня войти в бедственное положение изгнанника. Я обещал и на другой же день пошел знакомиться.

Лаврский занимал две комнаты у мещанской вдовы Зайцевой. Чтобы бедная Никольская обстановка не произвела дурного впечатления на казанских гостей, Лаврский разукрасил свою квартиру орнаментами своего собственного изделия: к карнизам окон и дверей он подвесил кружева, вырезанные ножницами из бумаги; по верхним краям стен и по подолу их – пустил бордюры из березы; той же березой одел косяки дверей и окон; на дверях и простенках прикрепил картоны, на которых углем набросал где пейзаж, где портрет какого-нибудь знаменитого литератора.

Здесь ко мне вышли две дамы – m-lles Дубровины. Одна из их сестер была замужем за братом К. В. Лаврского, – о. Валерианом, – который служил священником в Варшаве при квартире наместника. <…> Старший сын священника, Валериан, учился сначала в нижегородской духовной семинарии и кончил курс казанской духовной академии. Его семинарские годы совпали с тем временем, когда там учился будущий критик Добролюбов, который в своих автобиографических заметках говорит, какое имел влияние на него кантонист-однокашник. <…> Сестры Дубровины содержали в Казани девичий пансион; Лаврский, дававший уроки в пансионе, имел у Дубровиных квартиру и стол. Теперь m-lles Дубровины приехали навестить своего родственника.

Разумеется, они встретили меня очень радушно: они уже получили лестную рекомендацию обо мне от лесничего. А на меня это свидание пахнуло новой жизнью. Это был как бы крошечный отрывок, вставленный в захолустную, мещанскую жизнь города Никольска и выхваченный из какого-то содержательного и благоуханного мира. Это был отрывок не только столичной, но даже, скорее, заграничной жизни, потому что сестры Дубровины воспитывались на немецкой культуре.

Хотя они носили русскую фамилию и отец их занимал ультрарусскую должность, – он был жандармским офицером, – но смолоду попал на службу в Ригу, там женился на немке, там родились все его дочери, там же и выросли. На свою родину, в Казань, он выехал только тогда, когда вышел в отставку. Они все говорили по-французски и по-немецки, – последний был для них языком колыбельным, а младшая сестра говорила и по-английски. Очутившись в этом обществе, я почувствовал, как будто я попал не в гостиную Петербурга, а в какой-то уголок Германии. Контраст между квартирой Лаврского и никольской средой был громадный, и его очень мало смягчали орнаменты, которыми Лаврский украсил свою квартиру. <…>

К. В. Лаврский получил первоначальное образование в нижегородской гимназии, где учился также и его друг Гациский[191]. По окончании гимназии он поступил в казанский университет. Он хорошо владел литературным пером; как и все другие члены его семьи, он был истинно религиозный человек; высокое понимание обязанностей человека перед богом и людьми и строгое согласование со словами своего поведения давали ему право на пост выдающегося общественного деятеля. Такой человек очень годился в руководители газеты, посвященной общественным делам.

К такому литературному поприщу склонялись и желания самого Лаврского. Но деятельность его в этом направлении не получила последовательного развития. Будущий историк казанского края раскроет впоследствии, какие тому были причины: внешние, независимые от самого писателя, или, может быть, они скрывались в его собственном темпераменте.

Лаврский был казанский партикулярист; он привык к Казани, сросся с ней всеми своими фибрами. Всю свою жизнь провел он в этом городе, редко из него выезжая; а если когда и выезжал в Москву или Петербург в интересах лиц, судебные дела которых он вел, то в этих шумных городах начинал тосковать с первого же дня приезда, начинал стремиться домой, в родной город, и уезжал из столицы, не доживши несколько дней до срока выезда, назначенного, конечно, чересчур в обрез. Разумеется, этот партикуляризм делал Лаврского благосклонным к нашему вступлению в сотрудники «Камско-Волжской газеты».

Наступившее лето мы прожили тесным кружком: Лаврский, Лутохин и я. Иногда устраивали прогулки за город, а однажды провели всю ночь в лесу. Вышли из города с вечера, с мешками провизии и самоваром за плечами, переправились через реку Юг и вошли в густой, хвойный лес, который растет против города на другом берегу реки. Днем в этом лесу часто раздавался голос желтой птички – иволги, а вечером можно было слышать, как лепечет «лелек» (козодой). <…>

Мы выбрали сухое местечко, поставили самовар и устроили себе трапезу. Всю ночь мы просидели у костра; утром прослушали концерт разных птиц, пробуждающихся одни за другими, еще раз; заставили зашуметь самовар и вернулись в город.

Лаврский поощрял меня описать эту ночную прогулку, но я не оказался на высоте задачи: для этого недоставало общего тона с птицами, которые участвовали в утреннем концерте. Это мог бы сделать только охотник или орнитолог, т. е. человек, который, увы, множество их перестрелял.

«Камско-Волжская газета», в которой сотрудничал Лаврский, им же была основана при содействии своих друзей, не более как за два года до его ссылки. <…> Для газеты был значительный удар – ссылка Лаврского, да и сам он был удручен. В Никольске он продолжал жить интересами газеты. Он предложил мне принять участие в ней, обещая свободу от всяких редакторских стеснений. Я с радостью принял предложение и в свою очередь пригласил участвовать со мной вместе Ядринцева, который тогда жил в ссылке, в городе Шенкурске, Архангельской губернии.

В это, время уже возобновилась моя переписка с Ядринцевым. Зарок, данный мной, не писать писем друзьям из Свеаборга, я свято выполнил: в течение всех трех свеаборгских лет я не жил жизнью общей со своими друзьями. <…>