Однажды объездчик пришел ко мне с предложением от лесничего: писать от крестьян прошения специального содержания. Дело было вот в чем: край здесь сплошь покрыт лесами казенного ведомства. Местные крестьяне расчищают в этих лесах участки земли; срубленный лес сжигают и на земле разводят пашни. Строят тут избы и скотные дворы и живут в этих «починках» круглый год, но числятся в старых своих деревнях, туда относят свои подати и там отбывают свои повинности. Некоторые починки уже тогда насчитывали до пятидесяти лет существования; население их расплодилось, и они превратились в маленькие деревеньки. Положение было такое, что правительство пятьдесят лет терпело противозаконный захват казенных земельных угодий. Чтобы прекратить этот беспорядок, крестьянам было предложено подавать прошения о приписке их к местам, на которых они живут. И они охотно шли на это. Предшествующий лесничий не относился к этой мере благоприятно, а новый лесничий был благосклоннее к крестьянам. Плохие деревенские грамотеи писали крестьянам прошения так безграмотно и бестолково, что, по словам лесничего, которые мне передавал объездчик, стыдно и неудобно было посылать эти документы в департамент.

Лесничий велел объездчику сказать, что если я буду за каждое прошение брать по рублю, то для крестьян это не будет обидно, а если по полтиннику, то это и совсем будет по-божески, потому что неграмотные деревенские писцы берут с них по восьми рублей за прошение. Вместе с этим предложением лесничий прислал мне с объездчиком форму для таких прошений, с пробелами для вставок индивидуального характера, в этом образчике было оформлено начало прошения и заключение, а средина была пустая. На этом месте я должен был поместить историю развития починка, по данным, сообщенным просителями.

Я выбрал из двух указанных норм меньшую, т. е. стал брать по полтиннику за прошение. Лесничий стал ко мне направлять, всех крестьян, приходивших к нему с прошениями, а все прошения, написанные деревенскими грамотеями, отказывался принимать.

Вскоре весь уезд узнал о моей монополии, и крестьяне шли со своими полтинниками из деревень прямо ко мне на квартиру, не заходя к лесничему, и даже, если они не заставали меня дома, то шли искать меня в деревню Аксентьевку, куда я уходил за молоком.

В течение каждой недели ко мне приходило по нескольку групп крестьян. Елизавета Григорьевна ставила для меня самовар, я угощал моих гостей и расспрашивал их об основании починка, о поводах, побудивших крестьян выселиться, об условиях их жизни на починке и о причинах, заставивших их подавать прошения.

Тут я много расспрашивал и о таком, что не касалось до текста прошения, но что интересно было с точки зрения сельской экономии, этнографии и науки вообще.

Это занятие для меня оказалось выгодным в двух отношениях: во-первых, я собрал этнографический материал о крестьянах Никольского уезда, который потом В. И. Ламанский напечатал в одном из изданий русского географического общества; во-вторых, у меня еженедельно стали накопляться полтинники. Я складывал их на своем столе стопочками, и вскоре очутился во власти человеческой страсти к скоплению, той страсти, которой политико-экономы приписывают возникновение культуры и образование капитала. Умножение стопок из деревенских пятаков ласкало мои глаза, и я превратился в буржуа.

Удержаться от этой страсти я был не в силах. Впоследствии, во время моих путешествий, та же самая черта темперамента проявлялась в более благородных формах: с той же страстностью я констатировал непрерывный рост накопляющихся за время путешествия коллекций. Когда я раскрывал коробку с наложенными на ватные коврики жуками и замечал дневной прирост, то я чувствовал свою жадность так же успокоенной, как тогда, когда пересчитывал стопочки деревенских пятаков.

Я чувствовал перемену в тонусе моей жизни. Я получил права на жизнь; я могу теперь производить денежные расходы, не нуждаясь в ограничениях Елизаветы Григорьевны, стоявшей у руля моей жизни. Я теперь стал хозяином своего заработка. Я даже почти завел свой огород; это последнее, впрочем, я сделал по внушению Елизаветы Григорьевны. Она наняла крестьянина взрыть ее огород и разделать гряды. Одну из гряд она уступила мне; мне пришлось только заплатить пахарю за ту долю работы, которую он произвел над моей грядой. Затем Елизавета Григорьевна заставила меня купить ведро картофеля, который отличается крупными плодами, обыкновенно раскупается Никольскими мещанами для посадки и разводится в одной из южных волостей уезда. Я засадил свою гряду под руководством Елизаветы Григорьевны. Через некоторое время моя гряда зазеленела. Окна моих комнат выходили в огород, и я каждый день мог любоваться на свой собственный картофель.

Кое-что прибыло и в моем костюме и в белье. Завелись простыни; перо сменило солому. Появилось верхнее платье и калоши.

Вдруг я потерпел крах.