Нам удалось с Елизаветой Григорьевной выполнить свой план. Мы дотянули два месяца благополучно: денег хватило, но только на два месяца, а не более. Встал вопрос – как жить дальше. Из Петербурга я никакого пособия не получил, и едва ли я туда обращался с таким письмом, какое мне продиктовала Елизавета Григорьевна. Должно быть, я упрямился, желая справиться своими собственными силами. Среди других ссыльных мое положение было наиболее тяжелое. Дворяне, сосланные без лишения прав, или административные ссыльные получают от казны пособие.

Человек, лишенный прав состояния и сосланный на поселение, – ничего от казны не получает. Он с первого же дня прибытия на место ссылки должен сам себе добывать пропитание. Между тем правительство ограничивает свободу занятия ссыльных; оно запрещает им заниматься уроками, запрещает выходить за город. Для них представляется прямым смыслом пойти к исправнику, как высшему представителю местной власти, и изложить ему свое положение.

Я пошел. «Обойдите, – посоветовал он мне, – здешних торговцев». Мог бы дать работу местный мировой судья, но исправник не рекомендовал к нему обращаться. Этот человек обладал такой гражданской храбростью, что если б он увидел меня в своей прихожей, то от этого одного с ним приключилась бы медвежья болезнь.

Всех хлеботорговцев было только три фирмы. Я обошел их все. Купцы сказали, что они не нуждаются в служащих, что у них достаточно своих сыновей и племянников, чтобы заместить все места приказчиков. Все они приняли меня сухо, как надоедливого просителя, и никто не вступил со мной в разговор.

О своем неуспехе я доложил исправнику. На этот раз он мне сказал: «Погодите. На этой неделе будет в одном доме карточный вечер, на который будет приглашен лесничий. Там буду и я и поговорю с ним: не даст ли он вам какую-нибудь работу».

Немного спустя ко мне пришел мой знакомый объездчик. Он принес мне несколько черновиков официальных бумаг, написанных лесничим, и сказал мне, что барин просит меня переписать эти бумаги почище; что он и впредь мне будет посылать проекты бумаг и потом будет платить за этот труд по собственному усмотрению. Вместе с тем он прислал мне и несколько книг для чтения, которые хорошо рекомендовали его умственный вкус; по ним можно было заключить, что лесничий платит дань тогдашнему увлечению естественными науками. В заключение объездчик сказал, что его барин просит меня переписанные бумаги передавать ему, объездчику, а не относить самому на квартиру лесничего.

Передо мной вставал во весь рост страшный образ голодной смерти, и страхи мои сразу упали. Я принялся за работу. Утром, напившись чаю до свету и приставив горшок с треской в печь, я присаживался к столу писать и писал вплоть до вечера, отрываясь от стола только на время обеда и вечернего чая. При огне я не занимался, во избежание лишнего расхода. Лесничий завалил меня работой, но я этому был только рад. Меня успокоила мысль, что и назавтра у меня будет кусок хлеба.

Я писал с утра до вечера, и мне некогда было читать книжки, присланные любезным лесничим, но меня и не тянуло к ним. Все мои интересы сосредоточились на вегетативной жизни. Работу свою я относил объездчику, и он приносил мне иногда три рубля, иногда пять.