Я принес с собой в Никольск выписки из томских архивов, которые мне дали возможность засесть за работу для географического общества. Я по этим данным набросал картину распространения инородцев тюркского и финского племени в Томской губернии в XVIII и начале XIX века. Все время, которое я проводил в своей кухоньке, уходило у меня на эту работу.

В обществе моих новых знакомых, вроде объездчика, я расспрашивал и записывал все, что находил интересного в рассказах о быте местных крестьян: услышу ли неслыханное раньше местное слово, или поговорку, или замечание, что в такой-то волости крестьяне отличаются длинной спиной: смотришь – сидят они за столом на свадебном пиру, по их спинам сделаешь заключение, что это люди богатырского роста, а встанут со скамейки – карлики, – все это я заносил в свою записную книжку. Таким образом, я не жил одним своим прошлым. Мой ум тоже находил новое: рассказы местных жителей заменяли мне свежие политические новости.

Маленькие знакомства завел я и в окрестных деревнях. Несколько раз в неделю я ходил за три версты в деревню Аксентьевку с туесами за молоком. Потом у меня завелся приятель в другой деревне, в 12 верстах от города. Это был знакомый Демиденкова, носивший уличное имя: «Береза». Я, по закону, не имел права отлучаться из города, но Демиденков ничего не возразил, когда «Береза» пригласил меня прийти к нему в деревню на ночлег.

Для меня этот визит в деревню памятен потому, что я тут очутился свидетелем воспитательного влияния, какое оказывают крестьянские дети на своих родителей. Переночевав, мы встали. Жена «Березы» хлопотала около печки, я сидел на лавке, а «Береза» лежал на полатях. У них был сын – малыш лет десяти, которого в избе не было: он рано, до зари, ушел вверх, по реке осматривать морды, поставленные на рыбу: не попалось ли чего-нибудь для завтрака. «Береза» то и дело удивлялся, что сын долго не идет. «Не случилось ли что с парнем?» Послушает его речи баба и скажет: «И в самом деле, чего не случилось бы! Надел бы зипун да сбегал бы по речке». – «Ну, вот, – возражал «Береза», – не маленький, не заблудится». На время страхи за ребенка прекращались. Потом опять «Береза» начинал ныть: «Можно уж за это время, как ребенок ушел, верст десять по речке пройти. Не утонул ли!» – «А ты: бы слез с полатей, оделся и сходил в лес». – «Ничего, небось, придет», – отвечал ленивый «Береза». И так целое утро проходило в смене ламентаций «Березы» на энергические протесты против разумного голоса жены, пока, наконец, не пришел мальчик. Он прошел все течение речки до самой верхней морды, осмотрел все ловушки – свои и чужие: везде было пусто, только в одной, чужой, морде завяз таймень, и притом – громадного роста: если бы мальчик взвалил его себе на спину, то хвост пришелся бы ему около пят. «Что ж ты его не взял?» – спросил отец. «Как же можно! – отвечал сын. – Ведь не в нашу морду рыба попалась». – «Дурак, – сказал отец, – ведь кроме тебя никого там не было. Кто бы узнал, что ты вынул рыбу из чужой морды? Пришел бы и сказал, что нашел рыбу в своей». Начался длинный спор между отцом и сыном. Отец учил сына житейской мудрости, а сын не хотел признать долгого опыта отцов.