Муж Елизаветы Григорьевны был старый николаевский солдат. В сердце его, вместо религии, был только фронт. Долголетняя военная служба уничтожила у него всякие связи и с родным очагом и с родным деревенским миром. Муж и жена нередко устраивали сцены, которые превращались в настоящие сражения и во время которых Елизавета Григорьевна находила убежище в подполье. <…>

Воспитание навязало Елизавете Григорьевне обязанности по отношению к людям угнетенным и обездоленным. У ее мужа никаких таких обязательств не образовалось. Это был человек жесткий и способный на жестокость. Когда он мне рассказывал со всеми мелочами о том, как он, по настоянию соседей, казнил своего кота, воровавшего в чужих амбарах молоко и провизию, как он надевал на присужденного к смерти кота петлю, – мне показалось, что все это мне рассказывает огрубевший в своем ремесле палач. Однажды мне один крестьянин принес в подарок поросенка. Елизавета Григорьевна стала его выкармливать, чтобы зарезать к рождеству. Демиденков любил щекотать пальцем за ухом зажиревшего поросенка и при этом всегда спрашивал: «В какое место мы тебя будем колоть?» – и заставлял меня в это время переживать чувства людоеда.

Какие представления имела Елизавета Григорьевна об отношении к ней всевышнего, об этом дал мне понятие следующий случай. Мы сидели за чайным столом у открытого окна. К окну подошел солдат, продававший солдатский сапожный товар. Совершилась торговая сделка: солдат, получив деньги, ушел, а товар остался в руках у Демиденковых. Когда мы остались одни, Демиденков признался, что он не может надивиться, что такой добрый товар достался ему так дешево. «Должно быть, уж нужда большая приспичила продавца. Вот она, беда-то, что делает!» Елизавета Григорьевна ответила на это таким рассуждением: «Это нам бог посылает за нашу доброту. Мы вот оказываем другим людям милосердие, а бог и награждает нас за эту добродетель». <…>

В течение первых месяцев моего пребывания в Никольске я думал только об одном: как бы в точности исполнить финансовые предначертания Елизаветы Григорьевны и не выйти из сметы. Я не заводил ни нового платья, ни новой обуви, а поэтому мне и в голову не приходило заводить знакомства выше той среды, к которой принадлежала Елизавета Григорьевна. Моими знакомыми были только знакомые Демиденковых. Впрочем, круг знакомых моих хозяев был очень ограничен. К Елизавете Григорьевне ходила чай пить одна замужняя мещанка, дом которой стоял через улицу, против наших окон, да еще Демиденков дружил с лесным объездчиком, таким же отставным солдатом, как и он сам; это тоже был наш сосед. Его дом был рядом с нашим в одном с нами порядке. Особенно я часто ходил с Демиденковыми в гости к объездчику. Он угощал нас не только чаями, но иногда и баней, хотя у нас была и своя. Идем к нему, вымоемся в его просторной и очень чистой бане, а затем зайдем в его дом, напьемся чаю и побеседуем. Я жил тогда совершенно оторванно от политической жизни, не интересовался политическими газетами и ничего не читал.