Чтобы сказать свое прости не только финляндской скале, но и ее населению, я сделал визит свеаборгскому пастору Рейнгольду[186]. Я раз заходил к нему еще в то время, когда был арестантом. Мне пришло желание купить Библию на английском языке. У Эленбергера была немецкая Библия в переводе Лютера, – отцовское наследие. Я прочитал ее от начала до конца. Эленбергер сказал мне, что приобретение английской Библии охотно устроит мне пастор Рейнгольд. Пастор был ко мне очень ласков, и я заходил теперь поблагодарить его за любезность.

Это было под вечер. Пастор пригласил меня остаться на чай. Сначала он развлекал меня литературной беседой, делясь своими восторгами от поэзии Горация. На дворе под окном, у которого я сидел, двое рабочих пилили дрова. В соседней комнате появилась экономка, в белом чепце, и начала собирать на стол чайный прибор. Пастор вышел ко мне с сапогом, надетым на одну руку, и щеткой в другой руке. Он повинился передо мной, что он сегодня приглашен на вечер к коменданту и потому дома пить чай вместе со мной не будет, а приведет свой костюм в порядок, оденется и уйдет в гости. Подали огни.

Пастор вычистил свои сапоги и пригласил меня в соседнюю комнату, где был приготовлен чай. В то время, как мы выходили из кабинета, туда же из задней комнаты прошли два молодых человека, чисто одетых, в накрахмаленных воротничках и манжетах. Видимо, они тоже были приглашены к чаю. Пастор познакомил меня с ними и сказал, что это те самые рабочие, которые пилили дрова под окном. Чтобы развлечь этих гостей, пока не был еще разлит чай, пастор вынес им из кабинета альбом видов Финляндии с текстом. Рассматривание картинок очень оживило молодых людей. Таким характерным вышел прощальный поцелуй демократической Финляндии.

Пастор Рейнгольд был знаком с знаменитым собирателем Калевалы [Элиасом] Ленротом и числился его сотрудником; он записал несколько песен Калевалы. Прощаясь со мной, он подарил мне экземпляр Калевалы в немецком переводе. <…>

Перед отправлением этапа Ясинский <…> сообщил мне, что в московских казармах, куда нас, свеаборжцев, поместят на первое время, существуют такие порядки: администрация казарм устраивает перекличку всех людей, ночующих в казарме, два раза в сутки – утром в шесть часов и поздно вечером. По его словам, я буду иметь возможность тотчас после вечерней переклички, пока не запрут ворота, выйти из казарм и ночевать у своих друзей; но во избежание скандала в шесть часов утра я уже должен быть на перекличке в казармах. Майор поручил ротному фельдфебелю проводить этап в город и там доложить коменданту, что в составе этапа я отправлен в Петербург.

Этап был небольшой, в нем всего было два солдата, возвращавшиеся из арестантской роты в свои полки, один из них еврей. В качестве конвойного к нам был приставлен ефрейтор со штыком у пояса. В Гельсингфорсе моих товарищей отправили на гауптвахту, а меня отвели в канцелярию коменданта.

Вскоре пришел плац-адъютант и сказал мне, что комендант распорядился поместить меня на ночь в канцелярию, извиняясь, что лучшего помещения у него нет и что мне устроят постель на одном из письменных столов. Вскоре принесли матрац, подушки, чистые простыни и одеяло; ложе получилось необычно высоким. Но после арестантских пар провести ночь на чистых простынях было очень приятно.

Пока носили эти вещи и устраивали постель, мы разговорились с плац-адъютантом. Оказалось, что он раньше служил в Омске и женился там на швейцарке, которая была гувернанткой у одного из омских генералов. Плац-адъютант жаловался, что в Гельсингфорсе служить несравненно труднее, чем в Омске. Штаб генерал-губернатора графа Адлерберга живет очень широко и подымает расходы гельсингфорских офицеров, так что жалованья на перчатки для балов и тому подобную обстановку не хватает; приходится тянуть из бюджета имений. Между тем жизнь в Финляндии проста, и финляндские помещики живут далеко скромнее русских.

– Графиня Ребиндер, – рассказывал он, – не стесняется сама продавать произведения своего огорода; она приезжает в город в телеге, нагруженной капустой, морковью и пр., и сама продает овощи. Только штаб русских войск заставляет офицеров жить не по средствам и налагает лишние расходы на их имения.

После ухода плац-адъютанта я взгромоздился на приготовленное высокое ложе. За глухой стеной был слышен оживленный разговор и звон посуды. Не успел я заснуть, как в комнату вошел человек с подносом с горячим чаем и хлебом, посланным мне любезным комендантом.

На другой день наш этап был отведен на вокзал железной дороги. Сюда же приехал и плац-адъютант, чтобы выбрать нам удобное помещение в вагоне. Расставаясь с ним, я пожал ему руку. Это было последнее прости Свеаборгу.