Я был сослан в Свеаборг на пять лет, но прожил только три года. Сначала мне сделали ничтожное сокращение срока, чем я обязан, по моему мнению, майору Ясинскому. Я не сомневаюсь, что и полковник аплодировал бы моей свободе, но он не был канцеляристом. Только Ясинскому, заведовавшему всей перепиской, могли прийти в голову канцелярские соображения о сокращении срока моего сидения. Я дожил в тюрьме до срока, когда арестанта переводят из разряда испытуемых в исправляющиеся; с этим переводом соединено небольшое сокращение срока. Я думаю, что Ясинский запросил петербургское начальство, как поступить со мной, какое положение ко мне применить: положение о военно-арестантских ротах или положение о военно-каторжных. Из Петербурга ответили – ни то, ни другое, но если арестант заслуживает снисхождения, то ротному начальству было предоставлено право сделать соображение, в какой мере улучшить положение его. Ротное начальство представило меня к сокращению срока в той мере, которая применяется к разряду испытуемых; это давало мне возможность выйти из тюрьмы за три, за четыре месяца до истечения пяти лет.

Майор Ясинский внимательно следил за всеми обстоятельствами, к которым можно было бы придраться и хлопотать о моей свободе. Однажды он приходит в казарму, подает мне газету «Сын Отечества» и говорит: «Вот, читай, не подойдешь ли под какой-нибудь пункт этого манифеста?» Я пробежал манифест и в одном параграфе нашел указание на категорию лиц, к которым мог себя причислить.

«В таком случае, – сказал майор, – иди в канцелярию и сам составь проект ходатайства от имени ротного начальства». Ходатайство было отправлено, и вскоре получился благоприятный ответ. Таким образом, я просидел в Свеаборге только три года.

И полковник, и Ясинский – поздравили меня со свободой, и я не сомневаюсь, что они искренно были рады за меня.

Пожелал со мной познакомиться и комендант Свеаборгской крепости генерал Алопеус. Он сначала поздравил меня, а потом перешел в наставительный тон, увещевая относиться с уважением к установленным порядкам. Во время этой речи генерал искусно лавировал между местоимениями ты и вы.

Мне выдали штатское платье и позволили выходить из камеры без конвоя. Я прожил в Свеаборге еще несколько суток до дня, в который обычно уходил этап из Свеаборга в Выборг. Первый выход из тюрьмы я хотел сделать на берег моря, «чтобы видеть и измерить глазами жадными его». До этого времени я ни разу не видел его безграничного водяного пространства. Но после тюремного мрака меня прежде всего потянуло к светлой картине; нужно было бы идти к южному берегу острова, там бы я увидел море до горизонта, а я пошел на север. Передо мной была сценично обставленная набережная Гельсингфорса с дворцами и собором Петра, залитая солнцем.

Как добросовестный подданный русского государства, во время свеаборгского заточения я неусыпно наблюдал за собой, чтобы не уходить от конвойного далеко вперед, дальше законного положения; я всегда прислушивался к топоту ног конвойного, который слышал сзади себя, и как только он становился глуше, я убавлял шагу. Теперь конвойного за мной не было; когда я шел задумавшись, я забывал о своем новом положении; прислушавшись, я не слышал шагов конвойного, и меня охватывал ужас дезертира. Но вскоре приходило отрадное сознание, что уже я не арестант, и я успокаивался. Эти отражения свеаборгской тюрьмы я испытывал долго после оставления Свеаборга, даже когда я жил уже в Вологодской губернии.

Майор Ясинский выказал мне большую внимательность. Он приказал фельдфебелю купить для меня новый костюм вместо поношенного. <…>