В Петербург мы приехали, когда на вокзале горели электрические лампочки. Мы вошли в зал третьего класса. Один из моих товарищей заметил, что в шагах тридцати от нас стоят три господина и пристально смотрят на нас, стоящих с котомками за плечами. Мне показалось, что одно лицо знакомое.

Вскоре я расслышал фразу: «Мне кажется, это он, только у него была копна на голове, впрочем, по тюремному положению, волосы должны быть острижены». Я тоже стал пристально смотреть в их сторону. Господин с знакомым лицом двинулся ко мне, я тоже стал подаваться навстречу, и, наконец, я узнал в нем сибирского поэта – Омулевского[187]. Двое других были: литератор Засодимский[188] и Битмид, приказчик из книжного магазина Надеина[189]. Я им сказал, что, может быть, буду иметь возможность сегодня же вечером отлучиться из московских казарм в город. Омулевский дал свой адрес, и мы расстались.

С вокзала до московских казарм мы шли пешком и сильно запоздали; перекличка кончилась, и ворота на Московскую улицу были запертыми. Товарищи мои сказали, что мои расчеты провести вечер в обществе друзей рухнули.

Московские казармы представляют длинное двухэтажное, каменное здание, протянувшееся вдоль Московской улицы; нижний этаж был пустой – это бесконечно тянувшийся направо и налево сарай; нигде не видно было нар; в потолке виднелось квадратное отверстие, к которому вела крутая деревянная лестница.

Мои товарищи, озабоченные вопросом, где найти место спать, стали подниматься по лестнице, и я пошел за ними в верхний этаж. Там представилась такая картина: тот же бесконечный сарай, пол которого был сплошь устлан телами спящих солдат; тела эти начинались от самого квадратного отверстия и лежали так же тесно, как камни на уличной мостовой. Чтобы двинуться в глубь сарая, надо сначала было вглядеться в эту живую мостовую, усмотреть свободный участок пола, чтобы поставить ногу, шагнуть и вновь искать другой такой же участок. Все видимое пространство было занято спящими солдатами, и не было никакой надежды найти свободное место, так что нам пришлось снова спуститься вниз. Решили ночевать в нижнем этаже на голом полу. Но тут было так неуютно, что у моих товарищей не хватало духу сразу расположиться на ночлег, они сложили свои котомки на пол и стояли около них, как бесприютные сироты. Я стоял среди них, удрученный разбитой надеждой провести вечер с друзьями. Подошедший к нам ефрейтор сказал, что он может вывести меня, но только через другие ворота на Фонтанку. И мы пошли, но в воротах часовой преградил своим ружьем дорогу и не хотел выпустить меня. Но тогда ефрейтор сказал про меня, что это замешкавшийся в казармах штатский. Увидевши на мне штатское платье, часовой убрал ружье, и я свободно вышел на двор флигель-адъютантского дома, а потом на Фонтанку. Здесь я взял извозчика и велел ему ехать по данному мне Омулевским адресу.

Омулевский жил тогда в квартире Третьяковой. Три друга – Омулевский, Засодимский и Битмид – с вокзала приехали в квартиру г-жи Третьяковой и ждали меня, сидя за чайным столом. К этому обществу присоединились еще две дочери хозяйки, слушательницы педагогических курсов, и еще одна курсистка, их приятельница.

Общество заставило меня рассказать о Свеаборге, об условиях моей жизни в тюрьме и моих работах, о среде, меня окружавшей, и проч. Они порешили не спать всю ночь до утра, когда я должен отправиться на перекличку в московские казармы. Вплоть до утра я все рассказывал, как я бил щебенку, как запрягался в таратайку, вместо лошади, поливал капусту и т. д., как раз попал в компанию «собачников», которые бьют собак, но, к счастью, только прогулялся по крепости с палкой в руке. <…>

После этого я каждый день уходил из казармы, являясь туда только два раза: на утреннюю и вечернюю перекличку. Одну ночь я ночевал в квартире Засодимского. Он тогда начинал свою литературную карьеру. Стройная его фигура напоминала Аполлона. Жена его, русская красавица, была акушеркой. Я, кажется, попал к ним в самый счастливый период их жизни – у них в это время был грудной ребенок.

Я знал Омулевского во время моего студенчества, когда он был совершенно безвестным сибирским поэтом. Теперь он сделался всероссийской известностью. Он написал большой роман «Шаг за шагом», которым зачитывалась тогдашняя молодежь. Действие в романе происходит в Иркутске, этого не сказано, но это ясно из аксессуаров этого романа. Роман имеет автобиографическое значение.

В кабинете Омулевского я видел фотографический портрет хозяйки квартиры, на обратной стороне которого была надпись: «Чучеле чучелейшему». <…>

Вне казармы я ночевал только два раза, большую же часть ночей спал на нарах с солдатами.

Помню один случай, сильно меня сконфузивший. Солдаты, в которых я возбудил к себе симпатию, советовали мне, ложась спать, не снимать калош: в казарме часто бывают случаи воровства, и в ту же ночь, как я наслушался рассказов о воровстве, мне приснился сон, будто солдат, спавший вправо от меня, стаскивает с меня калоши. Я проснулся и ощупал ноги, мне показалось со сна, что они не в калошах. Я обратился к товарищам, спавшим рядом со мной, с вопросом, не видели ли они, кто снял с меня калоши. Они стали утверждать, что крепко спали и ничего не видели. Проснулось еще несколько человек, и завязался общий разговор. В это время я еще раз ощупал свои ноги, и они оказались в калошах. Я стал извиняться перед моими соседями, что зря разбудил их и побеспокоил. При первом моем признании в моей ошибке с другого конца нары раздался крик: «Бей его в морду, зачем церемониться!»