Свеаборгской ротой до того времени командовал майор, поляк Ясинский. Начальником роты был назначен молодой полковник, а Ясинский был оставлен его помощником. Когда петербургское начальство, озабоченное введением реформы, начнет искать нужных людей, в это время влиятельные тетушки и бабушки приходят в движение: у них есть любимые племянники и внуки, которым они считают своим святым долгом оказать протекцию, обеспечив их жизнь, посадив на теплое местечко.

Они треплются «по парадным подъездам», устраивают своих любимцев и наводняют отечество quasi-реформаторами. Выбор полковника-реформатора свеаборгской роты нельзя было назвать удачным; его назначение только разобидело старого начальника Ясинского. Последний был солидный служака, исполнительный чиновник. Изменения в жизни роты произошли, главным образом, под надзором майора, который правил свеаборгской ротой восемнадцать лет, и потому назначение полковника оказалось совершенно излишним.

Ясинский был женат, но не имел детей. Обстановка квартиры, в которой он жил, давала чувствовать, что тут живут люди с умеренными требованиями, с дисциплинированными желаниями, люди, которые на сбережения от своего небольшого жалования постепенно устраивают себе уютное гнездышко. Каждый угол, каждый простенок в квартире заставлен круглым, треугольным или четырехугольным столиком, на котором стоят шкатулки, коробки и баульчики<…> Когда я попадал в квартиру майора, что, впрочем, случалось очень редко, я отдыхал от голых кирпичей наших тюремных стен.

На каждом столике, прижатом к стене, было нагромождение из ласкающих глаз произведений ремесла и рукоделий; внизу, вместо пьедестала, поставлены шкатулки, на них более мелкие шкатулки с инкрустацией, а на вершине пирамиды – миниатюрная корзиночка с искусственными ягодами клубники и незабудки. Или японское «писки», комическая скульптура японского художника, вывезенная, может быть, морским офицером.

Я смотрел на этот сор буржуазного искусства, как на цветники, взращенные четой Ясинских на голой финской скале. Скромные, аккуратные люди накопляли это богатство кропотливо, мало-помалу, в течение многих лет. Симметрия и гармония, царившие повсюду в этой квартире, вызывали мысль о прочном порядке. Было ясно, что тут живут регулярные люди: что они делали вчера утром, в полдень и вечером, то же они будут в те же часы делать и завтра. Эта обстановка производила на меня целительное и успокаивающее дух действие, хотя и в крошечных размерах, но это действие было подобно тому, которое производит страна с многовековой культурой.

Полковник представлял полную противоположность майору. Он имел кучу детей, был человек малоподготовленный и к жизни, и к службе. Получив жалованье, родители отправлялись в Гельсингфорс, закупали конфет, фруктов, кукол, игрушек, книжек с картинками, нарядов, лент. Первую половину месяца пили чай с тортом, а во вторую денег уже не было на покупку простого хлеба. Отцу семейства приходилось рыскать по своим знакомым, чтобы перехватить несколько рублей в долг. И у кого только он не занимал денег! Он брал их не только у лавочников и офицеров, но кредитовался даже у фельдфебелей и простых солдат, даже у арестантов своей роты.

Арестанты говорили про него: «Это наш брат, арестант». Но это был добрый, галантно воспитанный человек. Майор говорил мне «ты», а полковник «вы». Майор тоже имел доброе сердце, но он свою доброту обнаруживал только в дозволенной законом мере. Полковник же поступал иногда рискованно. У его детей была гувернантка – Тереза Федоровна. Ей хотелось познакомиться со мной, и полковник устраивал нам свидание. Он пришел с ней в наш ротный огород; в это время я был назначен на работу в огород поливать ротную капусту. Полковник оторвал меня от работы, предложил сесть на скамейку с Терезой Федоровной и побеседовать о методах преподавания географии, а сам скрылся в аллее. Мы поговорили и, кажется, меньше всего о географии.

Моя собеседница предложила давать мне книги для чтения, которые она может добывать из библиотеки через знакомых офицеров. И в самом деле – она сдержала слово. Благодаря ей я прочел полное собрание сочинений Шиллера, Торквато Тассо, Гете, собрание стихотворений Виланда, Вашингтона Ирвинга и, наконец, три тома истории великой французской революции Луи Бланa. Книги эти мне приносил от нее полковник под полой шинели. Он выгадывал момент, когда в камере я был один. Войдя, он здоровался со мной, а потом подходил к столу, за которым мы обедали и на котором стояли пустые баки: он приподнимал один из баков и подсовывал под него том «Истории французской революции». Потом протягивал руку и уходил. Такой человек не годился в тюремщики.

Есть буддийская легенда. Враги Будды стреляют в него, но стрелы, приближаясь к телу Будды, как будто бы попадают в какую-то среду, превращающую их в цветы. Нечто подобное случилось и со мной. Вот так и мои судьи хотели покарать меня, хотели создать для меня тягостную обстановку, обставив меня строгими, даже жестокими сторожами, но жизнь подсунула на место зверей людей с сердцем. Государственный человек предполагает, а жизнь располагает.

Вероятно, майор Ясинский не удовлетворил бы тем требованиям реформатора военных тюрем графа Милютина, которые он предъявлял низшим проводникам реформы, и полковник не отвечал этим требованиям.

Ясинский в течение восемнадцатилетнего управления тюрьмой приобрел навык к этой службе. Арестанты про него говорили, что он насквозь знает арестантскую душу. За годы управления его ротой никаких волнений в роте не было, значит, он умело правил ею.

Про него можно было сказать: это было звено администрации, хотя маленькое, но все-таки подлинное звено, тогда как полковник обучался для салона, а не для административного поста; его жизненное поприще у рампы театральной сцены, на скачках и т. п., а не в грязной казарме.

Майор был очень разобижен, когда ему, так долго управляющему ротой, посадили на голову полковника. Беспрестанно подвертывались случаи, когда майор получал возможность демонстрировать перед начальством легковесность полковника, и тогда он торжествовал.

Я выше уже сказал, что деньги, получаемые с почтой от родственников арестантами, вкладывались в казенный ящик. Полковник стал сам ездить на почту получать деньги; письма отдавал арестантам, а про деньги говорил, что положит их в казенный ящик, но на самом деле удерживал их у себя.

Это сделалось известным местным властям, и полковнику было приказано сейчас же достать удержанную им сумму и положить в казенный ящик. Я уверен, что полковник не имел намерения присвоить эти деньги. В сущности, это был человек, который и курицы не был в состоянии обидеть. И когда арестанты узнали об этой истории, то они не возмутились поступком полковника, посягавшего на их деньги; они жалели его; их утонченное понимание человека смотрело глубже и за чиновником, совершившим преступление, видело все-таки доброго человека. Между полковником и майором создались обостренные отношения.

Я об этом знал из рассказов арестантов, а потом мне удалось убедиться и самому лично в развертывавшейся драме. По своеобразному капризу, о котором уже упоминалось, уходя в тюрьму, я обрекал себя на одно жестокое лишение; порвал всякие сношения со своими друзьями и не заводил с ними никакой корреспонденции. К мысли о том, что, быть может, умру в тюрьме, и о моей смерти никому не будет известно, я относился, не знаю почему, совершенно спокойно, без малейшей грусти. Может быть, потому, что чувствовал себя здоровым и надеялся снова возвратиться в ряды своих друзей.

Итак, время текло, мои друзья не получали обо мне никаких известий и не знали, жив ли я. Один мой омский друг-приятель. Ив. Фед. Соколов, чтобы получить весть о моем существовани, послал на мое имя в Свеаборг десять рублей. Полковник получил письмо и послал за мной. Это дало мне возможность познакомиться с его семьей, побеседовать с дамами: с его женой и гувернанткой. Получив письмо и деньги, я пошел в тюрьму.

По дороге на площади я встретил майора. Он спросил меня: «Ты где был?» Я рассказал ему все. «Давай эти деньги мне, – сказал он, – они у меня будут сохраннее».

И я вернулся в тюрьму без денег. Несколько позже полковник пришел в мою камеру с заготовленной запиской и так ловко подсунул ее под бак, что, хотя в камере и были арестанты, никто этого не заметил, кроме меня.

После его ухода я прочел записку. Он просил из присланных мне денег часть дать ему в долг.

Я попросил у караульного офицера конвойного солдата и отправился к майору. Служанка мне сказала, что барин и барыня недавно пообедали и отдыхают и она будить их не смеет. Я попросил дать мне бумаги и перо. Служанка дала, мне чернила с мухами и обломанное стальное перо, но бумаги у нее не нашлось. В барские комнаты она отказалась идти, а ждать, когда проснется майор, я не решился, не желая вызвать протест конвойного солдата. У меня в кармане с собой была записка полковника. Оставалось одно: изложить мою просьбу майору на обороте этого же клочка бумаги, так как оторвать от него уголок нельзя было: клочок бумаги был очень небольшой.

Так я и сделал, не зачеркнув строк, полковника. С моей стороны это была большая неосторожность, но я тогда еще не знал, до каких размеров дошла неприязнь двух наших начальников, а между тем мне очень хотелось оказать услугу либеральному полковнику. В тот же вечер майор пришел в тюрьму и сказал, что он денег мне не отдаст, что мне деньги не нужны и что записку полковника ко мне он будет хранить, как полезный документ.

Тут только я понял всю глубину своего промаха.