К концу моего пребывания в Свеаборге, наконец, было приступлено к окончательной реформе. Рота была освобождена от работ на инженерное ведомство; взяты были заказы на частные работы и введены школьные занятия. Рота была разделена на группы, каждой группе дали учителя из арестантов же, из бывших писарей и приказчиков и т. п.

Одна группа была поручена мне. Я в своей группе ввел звуковой способ обучения. Некоторые из моих учеников недели через две научились читать. Вскоре они были назначены учителями в другие группы, и звуковой способ обучения распространился на всю роту, а мне было поручено руководительство над всеми школьными занятиями в роте.

Многие из моих учеников проявили необычайную любовь к занятиям. Это были простые люди, а грамота их привлекала не как средство расширить свои общественные горизонты. Их очаровывала самая механика обучения, им нравилось совершать такие чудеса – поставить несколько букв рядом, и выйдет слово, смысл которого понятен. Такие же чудеса открывались для них и в арифметике.

Из таких моих учеников я остановлюсь на трех. Один из них был молодой татарин, имя которого, к сожалению, не сохранилось в моей памяти. Он не выпускал из рук «Родного слова» Ушинского; лежа на нарах, громко читал.

Это был кроткий юноша, способный к глубокой привязанности, и если бы не преждевременная смерть, он, вероятно, сделался бы моим товарищем и спутником в моих путешествиях. Вскоре он заболел, был отправлен в лазарет и там умер.

Товарищи, одновременно лежавшие с ним в лазарете, потом мне рассказывали, что и там он не оставлял книги Ушинского и даже бредил ею. Беспрестанно он вспоминал мое имя и в день смерти несколько раз повторял его.

Его смерть глубоко расстроила меня. Другой татарин, Хамитулла Хабибулин, не менее предыдущего привязался ко мне. Родина его – маленькая деревушка, находящаяся в верстах в двадцати от селения Салауш в Елабужском уезде. Крещеный татарин, только числившийся православным, на самом деле он был искренно верующий мусульманин и, как все казанские татары, «старовер». Для него только в коране заключалась истина, только уста пророка изрекали ее; все остальное – хакияд, вымысел человеческий или не более, как пустой анекдот. Термин хакияд мусульманские староверы распространяют и на всю ученую литературу Европы. Он принес с собой в тюрьму татарскую книжку, в которой были описаны похождения пророка на земле, пересыпанные его поучениями. «Пророк идет со своими учениками и на степи встречает человеческий череп. Рассказывает гнусную историю человека, которому принадлежала эта кость, чтобы удержать своих учеников от подражания».

Я стал у Хамитуллы учиться по этой книжке татарской грамоте, переводить с татарского на русский. Мы так сдружились с ним, что устроились на нарах рядом.

Я умел красиво писать по-татарски. Иногда Хамитулла диктовал мне письма к своей жене. Он диктует, а я пишу, хотя и не понимаю ничего. Много он меня расспрашивал о природе, об иностранных землях, и это чрезвычайно его занимало; ему так нравились мои рассказы, что он упросил меня записать их по-татарски. Мы устроились так: я ему расскажу, а он потом мне диктует то же самое по-татарски, а я его слова записываю. Получилась толстенькая тетрадь, в которой заключались сведения о земном шаре, о старом и новом свете, о материках и об океанах, о том, как Колумб открыл Америку, о полярных странах и плавающих льдах, о тропиках и прочем. Словом, это была первая книжка для первоначального чтения, составленная для казанских татар.

Хамитулла говорил, что, когда он выйдет из тюрьмы, он унесет эту книжку с собой в полк, а потом, выйдя в отставку, и в свою деревню, будет читать ее своим односельчанам.

Мечта о возвращении в свою деревню никогда не выходила из его головы. Он придумал картину своей первой встречи с женой: он хотел замаскироваться стариком, привесить седую бороду, одеться в нищенское платье и постучаться в двери своей избы, будто пришел нищий, просящий ночлега. Затем придумывал, что будут ему говорить не узнавшая его жена и две его дочки, которых он сильно любил, – Гарифя и Мигрифя, и как потом он признается, кто он, как все обрадуются ему. Не знаю, удалось ли ему проделать эту комедию: он вышел из роты раньше меня. <…>