В это время каторги в Европейской России совсем не было. Каторжане, которые еще оставались в военном ведомстве, были тоже выведены в Сибирь. Я был единственный каторжник во всей Европейской России.

Так как я свои игрушечные кандалы носил спрятанными, в панталоны, то дети, когда встречались со мной на площадях Свеаборга, слыша звон железа, но не видя кандалов, думали, что это звенят мои ноги, и кричали мне вслед: «Железные ноги идут!»

В Свеаборге меня поселили в ту же камеру и на те же отдельные нары. Камера эта была замечательна по своему составу. Ротный фельдфебель помещал в нее только людей со спокойным характером, трезвых и любящих порядок.

В этой компании я прожил три года.

Изредка фельдфебель нарушал это правило. Иногда в какой-нибудь камере появится арестант, творящий разные безобразия, никакими мерами фельдфебель не может заставить его уважать порядок, тогда он переводит в нашу камеру. Такой колонист начинал безобразничать и здесь, но с первых же дней встречал сильный отпор со стороны товарищей. Не видя в такой среде ни в ком сочувствия, он не решался более оказывать неуважение к своим товарищам по камере. Иногда фельдфебель присоединял к этому колонисту и другого неисправимого безобразника, и у камеры находились силы смирять и двух. Иначе подобного рода люди, хотя бы и составляли ничтожное меньшинство камеры, деморализуют всю остальную братию.

Люди, входившие в состав нашей арестантской роты, пришли сюда по большой части за преступления против военной дисциплины. Солдат отправился из части в город на несколько часов, и прогулял три или четыре дня, другой пропил башлык, выслуживший срок и, по закону, превратившийся в собственность солдата, но все-таки все еще находившийся на счету в цейхгаузе <…>. И все в этом роде.

Более важные преступления: побег, пьянство, оскорбление начальства, мелкое воровство; убийц было только два – по закону их к арестантским ротам не приговаривают, но они попадали сюда, назвавшись в суде чужим именем. Оба эти убийцы находились в нашей камере. Один был поляк, сам насчитывавший за собой более пяти убийств, другой – эстонец, совершивший одно убийство: он проткнул штыком живот своему батальонному командиру. Это, по его словам, случилось так. Командир был изверг, к каждому учению заготавливал запас розг. Однажды, производя учение, он издевался над солдатами, фронт не вытерпел и начал бунтовать: солдаты кричали, ругали его, грозили убить, но из фронта не выходили. Эстонец, возбужденный криками товарищей, выскочил и заколол командира.

Реформа арестантских рот подвигалась медленно. Решение было освободить роты от инженерных работ, но я прожил в Свеаборге три года, и инженерные работы были отменены только к концу этого срока.

Порядок дня в зимнее время в нашей роте был таков: развод арестантов на работу начинался до рассвета; сначала из камер на двор тюрьмы вышли арестанты, назначенные для очистки крепостных зданий от нечистот; они становились в колонну попарно, каждой паре давался конвойный солдат с ружьем; таких пар было около тридцати. Когда эту всю колонну выпустят за ворота тюрьмы, остальные арестанты выходят на площадь перед тюрьмой и становятся во фронт в две шеренги. Сюда является приказчик от инженерного ведомства и, начиная от правого угла фронта, делит фронт на группы, назначая каждую на какую-нибудь работу, отсчитает человек шесть и скажет: «Это молотобойцы, на кузницу», и отбитые им идут в кузницу; еще отобьет человек шесть или десять и скажет: «В глиномятчики» и т. д. Потом идет новый разряд – работа в квартирах инженеров: поливать цветники в садах и офицерских квартирах, рубить дрова.

Часть арестантов поступает под команду офицерских кухарок; эти должны мыть посуду, чистить вилки, ножи на кухне инженеров.

Наконец изобретательность инженера исчерпывалась, не хватало работы на всех арестантов, человек шестьдесят некуда было девать, таких огулом назначали бить щебенку.

Условия свободы на этих работах у арестантов были неодинаковы. Всего свободнее чувствовали те из них, которые шли очищать здания от нечистот, – это была наша аристократия. Они уходили из камеры, как сказано, парами, каждой паре был назначен определенный дом, куда она и ходила каждый день; ей давался всего один конвойный; с одним конвойным легче было сговориться, чем с несколькими, и потому они могли, очистив резервуары, заходить в казармы женатых солдат и в лавки маркитантов.

Солдатки пекли хлеб на продажу и занимались продажей салаки (балтийской сельди); тут же можно было покупать и водку.

В нашей среде это были самые богатые люди; они заводили в наших казармах духаны; на Кавказе этим именем называются харчевни и кабаки; в свеаборгской тюрьме духанщиком назывался арестант, у которого за плату можно было получить горячий кофе. В этом напитке не было ни одной пылинки подлинного кофе, это был настой одного цикория; арестанты называли такой напиток брандахлыстом.

У духанщиков была и подходящая посуда – манерки, в которых кипятилась вода, стаканы, блюдца и проч. Каждый посетитель духана получал два куска сахару; посетители строго следили за соблюдением равенства и требовали, чтобы из двух кусков один непременно был с корочкой, т. е. чтобы был вырублен не из средины сахарной головы, а из боковой ее поверхности, где сахарная масса плотнее. Те же духанщики приносили в казарму и водку, чаще всего в коровьих пузырях, спрятанных под курткой.

Категорию, близкую к этой аристократии, составляли те арестанты, которые назначались для услуг в кухне инженерных офицеров; к третьей категории принадлежали молотобойцы, глиномятчики, дроворубы и проч. Самый низший сорт составляли арестанты, бившие щебенку, это были люди без профессии, чернорабочие в самом строгом смысле; к этой-то категории и я принадлежал.

Когда молотобойцы, глиномятчики и другие профессионалы уйдут с плаца на места своих работ, инженерный приказчик обращается к оставшейся на плацу толпе и вступает с ними в переговоры; он спрашивает их, как они будут бить щебенку, до барабана или на шабаш? До барабана – это, значит, до того момента, когда во всех солдатских казармах и на площадях барабанщики забьют «На кашу». Арестанты редко соглашаются оставаться на работе до барабана, потому что если удастся сторговаться на шабаш, то удавалось уйти с работы за час и ранее до барабана. Поэтому они спрашивали приказчика, сколько ящиков щебенки назначает он набить утром, приказчик старается назначить как можно больше, а арестанты – как можно меньше; после уступок с обеих сторон сходятся на какой-нибудь цифре.

Когда договор заключен, толпа арестантов идет на то место, где свалены камни; тут же стоят квадратные ящики без крыш – это меры для щебенки; каждый арестант имеет в руке молот, он кладет на землю какой-нибудь крупный камень, который ему должен служить вместо табурета. Севши на него, другой камень устанавливает перед собой – этот служит наковальней, затем на нее кладет мелкие камни и дробит его молотом. Но прежде, чем засесть за эту работу, самый опытный из нашей компании осматривал окрестность, не видать ли где приказчика, и когда он убедится, что его зоркий глаз отсутствует, мы брали крупные камни и клали по нескольку в каждый ящик; это значительно уменьшало нашу работу и давало возможность пошабашить ранее. Раздробленные камни ссыпались в ящик и маскировали нашу недобросовестность; когда ящики наполнялись, арестанты кончали работу и ждали приказчика; он приходил и отпускал нас в казарму.