На другой день меня переодели в арестантское платье: серую куртку и серые панталоны; из нижнего белья от казны давалась только рубашка, холщовая подкладка серых панталон заменяла остальную часть белья. Еще давалась серая шапка и сапоги с очень короткими голенищами. Вот и все, что полагалось арестанту от казны. Впоследствии меня крайне удивило, что генерал, производивший инспекторский смотр, распекал арестантское начальство, если находил у каждого арестанта заведенный матрац, а низшее начальство в свою очередь распекало арестантов, хотя казна им не давала ни холста, ни денег на покупку его. Вместе с переменой платья мне переменили и кандалы. Омские были толстые и тяжелые, цепь короткая и не позволяла делать полный шаг. Вместо них мне дали легкие кандалы, из тонкой проволоки и с такой длинной цепью, что, взявши за кольцо, находившееся в середине цепи, можно было приподнять его до пояса. Носили эти кандалы подвешенными на ременный пояс, продетый в кольцо. Кандалы надевались сверх белья, а поверх их серые панталоны.

Новые затруднения я встретил, когда мы уселись за обед. Обед в свеаборгской тюрьме состоял из одного блюда: из какого-нибудь мясного супа с крупой, который арестанты называли «кашицей». Только два раза в неделю, в воскресенье и в четверг, давалась крутая гречневая каша, мяса, по официальным данным, отпускалось на каждого арестанта по одной десятой фунта, но в действительности и этого количества не приходилось на человека: во-первых, повара-арестанты съедали больше законной нормы, во-вторых, из арестантского котла ели наши унтер-офицеры.

Чтобы арестанты не ссорились из-за кусков мяса, чтобы распределять его равнее между ними, повара, вынув мясо из котла, растеребливали его на тонкие волокна. «Кашицу» приносили из кухни в камеру в деревянных баках, один бак на пять или шесть человек. Каждый арестант приступает к нему со своей посудиной, приобретенной им на собственные средства, черпает ложкой кашицу и наполняет посудину; все участники бака строго следят друг за другом, чтобы никто не погружал ложку до дна, где лежит слой растертого на волокна мяса, только когда жижа вычерпана, кто-нибудь из участников бака дает сигнал, и тогда все начинают разбирать мясо. Затруднение мое состояло в том, что у меня не было особой посудины.

Эти отдельные посудины были чрезвычайно разнообразны. Тут были фарфоровые миски, эмалированные кастрюльки, русские деревянные чашки и, наконец, много посудин, заготовленных совсем для другого употребления. Например, некоторые брали кашицу в деревянную форму для сырой пасхи, в горшок из-под цветов с отверстием в дне, заткнутым тряпкой, даже в чугунную плевальницу. Самой же распространенной посудиной были железные ведерки с дужкой, которые делали сами арестанты, ходившие в инженерную кузницу молотобойцами, где хранилась железная ломь, тащили оттуда листы кровельного железа, снятые с крыш, оскабливали с них олифу, заворачивали в формы ведер и продавали эту посуду другим.

У меня такого ведерка не было.

Какая-то добрая душа дала мне липовую чашку, довольно поношенную, окраска ее наполовину слезла, один бок был расколот, но сшит ниткой. Придерживаясь установленных правил, я набрал сначала жижи, а потом гущи. Подражая своим товарищам, я отошел от стола к нарам и попробовал это кушанье. Сначала оно показалось вроде свиного пойла. Суп, который варится специально для собак, бывает вкуснее, а то, что было налито в моей чашке, походило не на суп, а на слитые в чашку помои или полоски; так было противно есть эту жижу, что я, съев несколько ложек, больше не мог.

Впоследствии я привык к этому блюду.

Выше я сказал, что майор Ясинский предполагал, что меня не оставят в Свеаборге, а переведут в другое место, И вот почему. Правительством было решено реформировать военно-арестантские роты. Ранее при каждой роте было каторжное отделение, арестанты этих отделений носили кандалы. Реформа уничтожила эти отделения в Европейской России. Для тяжких преступников были основаны две военно-каторжные роты: одна в Тобольске, другая в Усть-Каменогорске. Все каторжане военного ведомства были выведены из Европейской России в Сибирь. Поэтому свеаборгское начальство думало, что меня естественней всего было бы отправить туда.

Обо мне было написано в Петербург, и военное министерство действительно распорядилось отправить меня в Усть-Каменогорск. Но когда я этапным порядком пришел в Выборг, тамошний плац-майор мне объявил, что я, на основании вновь полученного распоряжения, должен снова отправиться в Свеаборг. В то время, как я шел по дороге из Гельсингфорса в Выборг, военное министерство обратилось с запросом в министерство внутренних дел, почему оно меня направило в свеаборгскую роту, когда в ней каторжное отделение закрыто, министерство ответило, что я сослан в Свеаборг по высочайшему повелению и такое решение не может быть изменено.

Благодаря этому обстоятельству, мне дважды пришлось прогуляться по южной окраине Финляндии и слегка ознакомиться с жизнью таможних крестьян. В Финляндии этапных зданий нет, а потому мы, арестанты, ночевали в крестьянских избах, покупая себе пищу у хозяек, наблюдая жизнь в крестьянских домах, видели, как финляндцы обедают, убирают скотину, плетут соломенные шляпы и проч.

Итак, я снова попал в Свеаборг.