Пространство от Томска до Свеаборга мы проехали в семнадцать дней. На почтовых станциях жандармы, выполняя полученную инструкцию, всегда требовали для меня отдельную комнату во избежание встреч с посторонними лицами, поэтому от этой дороги вплоть до Нижнего Новгорода у меня не осталось никаких воспоминаний.

От Нижнего до Петербурга ехали уже по железной дороге в обыкновенном вагоне третьего класса. Жандармы выбирали всегда уголок в конце вагона; все пассажиры устремляли свои взоры на наш угол и следили за мной молча, не вступая в разговор.

В Петербурге меня завели на несколько минут в Третье отделение. Отсюда мы опять поехали на почтовых. На первую станцию – Парголово – приехали уже под вечер, перед огнями. Когда были поданы свежие лошади и стали садиться в экипажи, я увидел, что окна станции были сплошь заняты барышнями, которые с любопытством смотрели на меня. Сколько было красоты, прелести и грации в этой картине!

Это было мое прощание с культурным миром. На следующей станции мы ночевали. Утром я попросил чаю. Дочь содержателя станции Эмма, девушка очаровательной красоты, изящно одетая, внесла в комнату, в которую меня заточили жандармы, большой поднос с горячим чаем, с превосходным белым хлебом и чудесным маслом. Это было последним дыханием того мира, от которого меня оторвали на целые пять лет.

В Свеаборг меня доставили в пoлдeнь. Помню картину, как мы втроем – я и два жандарма – шли по берегу бухты по дороге к тюрьме; берег был усеян солдатами в белых рубашках, полоскавшими в воде свое белье; небо было совершенно чистое, картина залита солнцем, которое играло на металлических вещах, а впереди дорога упиралась в мрачный вход тюрьмы. Невольно припомнился контраст в душе Ифигении Еврипида, который она ощущала, когда ее вели на заклание:

В воротах тюрьмы меня принял от жандармов майор Ясинский, помощник командира свеаборгской арестантской роты, он провел меня через двор тюрьмы, ввел в одну из камер нижнего этажа и указал мне на нарах назначенное место, сказав, что я доставлен сюда по недоразумению и что, вероятно, меня отправят назад.

Он ушел. Я остался в обществе моих новых товарищей. В этой камере помещалось не более двадцати человек; вдоль боковых стен шли нары, они были совершенно голые и только подле стен лежали свернутые матрацы. Кроме этих общих нар в одном углу была устроена отдельная небольшая нара, так называемый «топчан», на котором может поместиться только один человек. Вот эта отдельная нара и была назначена мне.

Только впоследствии я понял, что представление мне этого места было любезностью со стороны начальства. Обладание такими отдельными нарами было своего рода привилегией. До меня мое место, несомненно, кто-то занимал, но ему приказали убрать свой матрац.

Когда я остался наедине со своими товарищами, они окружили меня и стали расспрашивать, за что я попал в тюрьму. В свою очередь я их расспрашивал, на какую обстановку я имею право. Узнал от них, что от казны мне, кроме голых досок, ничего не полагается; матрацы, которые лежали вдоль стен, были заведены арестантами на свой счет. Подобно им и я должен был завести этот комфорт на свои собственные средства, а пока несколько ночей спать на голых досках. Мои новые товарищи относились ко мне участливо: когда пришлось укладываться на ночь, они, заметив, что я недоумеваю, как мне снять верхнее платье, сверх которого были надеты кандалы, пришли ко мне на помощь.

У людей, привыкших к кандалам, выработан известный порядок, в котором панталоны протаскиваются сначала через одно кольцо кандалов, потом через другое, и в конце сложной эволюции панталоны сняты, а кандалы остаются на ногах. Панталоны, свернутые в трубку, заменили мне подушку, а вместо одеяла я покрылся сюртуком.