Теперь мне приходится перейти к последнему событию, которым завершилось наше пребывание в Томске. На предыдущих страницах я уже рассказывал немного о нашем приятеле Андрее Прокопьевиче Пичугине[159]. Ядринцев называл его нашим Чичероваккио[160] за то, что он всегда ходил в сапогах бутылками, с запущенными в них панталонами. Это был купеческий сын. Отец его имел лавку, товар для которой покупал на нижегородской ярмарке, куда сам ежегодно ездил. Отец подумал, что сын уже достаточно солиден – он женат и имеет собственный дом – и что ему можно поручить покупку товаров на нижегородской ярмарке. Он дал ему несколько десятков тысяч рублей на уплату долгов и поручил на ту же сумму взять товара в кредит и представить в Томск.

Но слобода Кунавино своими развлечениями соблазнила молодого Пичугина, и он просадил все отцовские деньги. Ему пришлось идти в Томск пешком. Путь был далекий, так что он проносил свои сапоги и понес их на веревочке за плечами. Дорогой он встретился с бродягами, те сжалились над ним, идущим босиком, вынули из своей котомки кусок сыромятной кожи и на ближайшем ночлеге подшили новые подошвы к его сапогам. Добравшись до Томска, он не осмелился пойти в свой дом к жене. Он не показался никому из своих знакомых и спрятался в совсем чужой среде.

Пришлось завести знакомство с «бывшими людьми», искать убежища «на томском дне». Он проводил дни, играя в карты с пьяницами-старухами, а ночевал под мостом. Иногда появлялось у него желание выйти из этой трущобы. Чтобы показаться в хорошем обществе и в то же время остаться неузнанным, было одно средство – поступить на сцену, сделаться «актером» (как он говорил). И, действительно, он очутился в труппе, игравшей тогда в Томске. Но жизнь артистов ему не понравилась: зависть, интриги, ссоры – все это продолжало напоминать ему компанию сварливых старушонок, от общества которых он только что убежал. Его стал беспокоить вопрос, неужели же он создан только для того, чтобы путаться в тенетах томского дна. Его стали мучить вопросы о задачах человеческой жизни. Где найти учителя, который бы разрешил ему эти вопросы? И он отправился по дороге, по которой обычно ходит русский народ в своих поисках за знаниями. Пичугин очутился в старообрядческом скиту, затерявшемся в дремучей тайге, в семидесяти верстах от города. Там он засел за чтение старинных книг в кожаных переплетах. Кажется, он провел там более года, но это чтение его не удовлетворило, оно не поднимало его. Он в житии скитских старцев не увидел подвига и снова вернулся в город.

Волна общественного движения шестидесятых годов из-за Урала докатилась и до Томска; здесь образовались либеральные кружки, завелись журфиксы, на которых читались литературные новинки, а иногда и подпольные листки, рассуждали о политике. В Томске в то время служил военный аудитор [военный прокурор] Симонов, жена которого очень интересовалась литературой и собрала около себя кружок людей, разделявших ее взгляды. У нее были очередные, еженедельные собрания.

В этих собраниях всегда появлялись сестры Кирилловы, очень красивые девицы, что привлекало молодых людей. Между прочим на эти журфиксы ходил молодой купец Тюшов, приятель Пичугина. Он верил, что его потерявшийся друг окажется восприимчивым к новым веяниям, старался напасть на его следы и, наконец, нашел. Он предложил Пичугину отправиться на собрание Симоновой, а так как у того не было приличного платья, то Тюшов принес ему свою крахмальную сорочку и одел его в свой верхний костюм. Как раз к этому дню Симонова добыла для угощения своих гостей только что привезенную в Томск прокламацию «К молодому поколению», доставленную из Лондона в Россию Михайловым[161].

Воззвание было прочитано, волнение было общее, но больше всех, должно быть, был поражен Пичугин. Он вернулся домой с убеждением, что нашел именно то, чего искал. Не в скитах и не в старообрядческих рукописях скрыта разгадка жизни, а в европейском просвещении, в науке, в деятельности, содействующей прогрессу. Он тотчас же пошел к своей жене, водворился в своем доме, принес покаянную отцу, деньги которого он промотал в Кунавине, и объявил своим друзьям, что намерен вести трезвую жизнь. Друзья снабдили его небольшой суммой, чтобы завести лавочку. Он нанял небольшое помещение на Набережной Ушайки, между Думским мостом и домом Королевой, купил небольшое количество чая, сахару, на окна выставил пустые цибики и пустые бумажные чехлы с сахарных голов; снаружи над окнами, начитавшись об эксцентричности американцев, повесил вывеску с аршинными буквами и пустил чай по небывало дешевой цене. Торговля пошла бойко. Когда мы с Ядринцевым приехали в Томск, у него были уже на базаре две лавки, наполненные товарами на крестьянскую руку. Для крестьянина затруднительно отыскивать нужный ему товар, если он рассеян по всему базару. Пичугин сосредоточил крестьянский товар в своих лавках. Крестьянин, войдя в его лавку, находил все: и ситец на рубаху, и ремни для сбруи, и серьги, и деготь, и прочее. Его дела шли так хорошо, что он начал строить себе большой дом на Елани. Сам он уже в лавках не сидел, сидели приказчики, а он только надзирал и контролировал. Каждый год он покупал рублей на двести книг по политическим наукам и по естественной истории, но в доме у него нельзя было найти их; он их раздавал читать знакомым семинаристам.

Скоро после нашей экскурсии за отпечатками листьев он пригласил нас поехать на его заимку на ночевую. Ядринцев, Колосов и я поехали. Заимка была расположена на реке Киргизке, в верстах в десяти или менее от города. Пичугин любил «ронить» лес, т. е. срубать деревья. Он взял топор, и мы отправились в лес, выбрав стройную ель, и он начал рубить ее под корень. Дело было сделано артистически: дерево упало по направлению, которое он наметил. Мы ночевали на его заимке. На другой день, не подозревая грядущих событий, мы беспечно бродили по тайге и по берегам Киргизки; перелазили через бурелом, продирались через ольховые заросли, смотрели в реку, дно которой сплошь завалено колодником. Вдруг эта беззаботная прогулка была прервана зловещим появлением на заимке городового, который объявил нам, что мы арестованы. Мы должны были немедленно с ним вернуться в город.

В городе мне объявили домашний арест, к дверям моей квартиры был приставлен жандарм, потом явился жандармский полковник, произвел у меня обыск и около десяти или двадцати писем арестовал. В числе этих писем я увидел письмо ботаника Николая Ивановича Анненкова, который благодарил меня за присылку материалов для его «Ботанического Словаря». Я выразил удивление и спросил, что в этом письме нашел он подозрительного. Жандарм мне сказал: «Вы очень дурно думаете о нас, будто у нас одна цель – губить людей; я это письмо и еще несколько других отобрал для того, чтобы расположить будущего вашего судью в вашу пользу. Пусть ему будет известно, что вы занимались серьезными работами и оказывали услугу ученым людям». Этот жандармский полковник пользовался уважением в Томске.

Целые сутки я прожил, не видя никого: ко мне никого не пропускали, только каким-то образом проник ко мне губернаторский чиновник Класовский. Вероятно, он прибег к хитрости, будто губернатор его послал узнать о материалах, собранных для составления всеподданнейшего годичного отчета. В короткий деловой разговор он вставил беглую фразу по-французски: «Вы войдете в тюрьму».

Я никак не мог понять, за что мы арестованы, что такое случилось. Ни в какой конспирации я не участвовал, никаких подпольных изданий не распространял, никаких предосудительных сношений не вел. Все это объяснилось только тогда, когда нас привезли в Омск и когда мы предстали перед следственной комиссией.