Наша культурная деятельность в Томске закончилась учебной экскурсией, после которой она была прервана независимо от наших желаний. Инициаторами этой экскурсии были Колосов и я.

Я где-то вычитал, что у верхнего перевоза через Томь, подле лагеря, в пластах отверделого песку можно находить отпечатки листьев. Колосов составил компанию, главным образом из семинаристов, и мы с сачками для ловли бабочек, с коробками, с корнекопками и лопатами двинулись к перевозу.

Была весна, кажется, Троицын день. В экскурсии приняли участие: учитель уездного училища Феодоров с сестрой, маленькой гимназисткой, и учитель народного училища с целой гурьбой своих детей; дети последнего были очень бедно одеты, и мальчики были босы: слишком была у него большая семья, а жалованье маленькое. Он был охотник и любил природу; на охоте меньше стрелял, а более наблюдал над птичками; подкрадется к птичке да прежде, чем выстрелить, начнет наблюдать, как она занимается своим хозяйством; залюбуется ее движением до умиления и дождется того, что птичка улетит. Он познакомился со мной, узнав, что я умею набивать чучела птиц; ему уже давно хотелось составить коллекцию птиц для своего училища, маленькое начало которой он уже положил. Его мальчики умели хорошо лазить по деревьям, собирали яйца, ловили жуков и бабочек. Всю свою семью он превратил в отряд коллекторов. Этот отец семейства производил удивительно хорошее впечатление; жизнь его была непрерывная борьба с бедностью, а между тем он казался самым счастливым человеком, радовался за свою крошечную школу и жил одним пульсом с природой. Это был человек, который держался философии: дело есть – работать будем, вино есть – пить будем, а смерть придет – умирать будем.

Другой участник нашей экскурсии, Феодоров, был молодой человек, собиравшийся поехать в Петербург для поступления в технологический институт, что впоследствии и выполнил. Лет через пятнадцать я встретил его в Иркутске служащим на каком-то заводе мастером. Интересно было его происхождение. Он был сын срезывателя чаев и передавал свои детские воспоминания о ночных картинах, обусловленных профессией отца. Среди ночи, когда вся улица была погружена в сон, в доме зажигали огонь; мать, отец и работники вставали с постели, и начинались движения и сборы: выносили хомуты, одевались в шубы, потом был слышан визг полозьев кошевы, скрип запираемых ворот, и, наконец, опять тушили огонь. Несколько времени спустя, мать опять вставала, зажигала огонь и встречала мужа, возвращавшегося с промысла; что-то вносили в чулан, распрягали лошадей и вновь ложились спать. Отец семейства умер уже тогда, когда дети достигли школьного возраста; еще до своей смерти он успел пристроить обоих детей в школу: мальчика в мужскую гимназию, а девочку в женскую. Я познакомился с Феодоровым, когда у него ни отца, ни матери не было в живых, и воспитывать девочку пришлось брату.

В то время, когда мы с сачками и лопатами двигались врассыпную к перевозу через поле, отделяющее город от лагерей, мы увидели влево от нашей дороги городские дроги, на которых сидели дамы с детьми и мужчины; какое-то семейство ехало в поле провести время на открытом воздухе. Дроги остановились, спустили какого-то господина и поехали дальше. Мужская фигура бегом направилась в нашу сторону; полы его плаща широко развевались в воздухе, это был Ядринцев, провожавший в поле свою замужнюю сестру. Он увидел нашу веселую компанию и соблазнился присоединиться к нам.

Наша экскурсия увенчалась ycпexoм: разрывая яр, мы действительно на отверделом песке нашли отпечатки листьев граба и трехлопастных листьев клена. С тяжелой ношей мы вернулись в город, неся на своих плечах несколько глыб отверделого песку.