Томск был нормальный город, то есть это был центр района, сравнительно густо населенного, связанный экономически с окружающим населением. Омск – это был не город, а какой-то лагерь; значительная часть его населения состояла из солдат, офицеров и чиновников. Русские деревни находились от города только в одну сторону, по другую простирались степи, вначале безлюдные и только вдали населенные кочующими киргизами. Стоило только выйти на берег Иртыша, чтобы почувствовать близость Азии и увидеть безлесную пустыню. Торговля в Омске была ничтожна, торговые лавки снабжали товаром только городское население. Один-два крупных торговца имели магазины с товаром для офицеров, чиновников и их дам; один купец имел погреб с виноградными винами. В клубе, или как тогда называлось, в благородном собрании, собирались только чиновники и офицеры. Из купцов благородное собрание посещал только винный откупщик. Общество педагогов состояло из учителей кадетского корпуса, т. е. наполовину из офицеров. Газеты в городе даже и официальной не издавалось; если у местной интеллигенции и замечались некоторые умственные интересы, то они были направлены в сторону Азии и Востока. Сибирскими общественными запросами омская интеллигенция почти не интересовалась.

Совсем другой характер носила жизнь в Томске: тут и тогда уже чувствовалось, что томский рынок существует не для одних томских горожан, но охватывает громадный район, простирающийся до Иркутска. На базаре шла обширная оптовая торговля, лавки были завалены выделанными кожами, сбруями, полосовым железом, зерном, хлебом и маслом. Через год проходили многочисленные и непрерывные обозы. Учебные заведения не носили военного характера кадетского корпуса, здесь было два учебных заведения: гимназия и духовная семинария. Здесь издавалась газета [ «Томские губернские ведомости»], правда, официально, но с неофициальным отделом. Редактором был учитель Кузнецов[155]. Я принял участие в этой газете.

Мысль об издании печатного органа в Сибири для проведения наших идей мы, то есть Ядринцев и я, лелеяли еще в Петербурге, но так как у нас денег не было, то мы до некоторой степени могли выполнить эту задачу через посредство казенной газеты. Я тотчас написал письмо в Омск Ядринцеву, чтобы соблазнить его приехать в Томск для дружной работы в газете Кузнецова. Я был уверен, что он ни минуты не будет медлить в Омске: в это время я был для него самый близкий, самый дорогой человек. Он скучал без меня в Омске. Хотя он начал уже там пристраиваться и имел уроки, он бросил все и прикатил в Томск. Кузнецов, Ядринцев и я составили кружок сотрудников газеты. Кузнецов устроил редакционные беседы по субботам; каждую субботу Ядринцев и я приходили к нему провести вечер. <…>

Таким образом, можно сказать, что с первых же дней моего пребывания в Томске я начал втягиваться в сибирскую жизнь. Планы о путешествиях в Центральную Азию стали вытесняться сибирской публицистикой.

До этого времени, то есть до моего приезда в Томск, здесь не было секретаря статистического томского комитета. На статистические комитеты отпускалось до 2000 рублей в год. Когда по приезде в Томск я пришел к губернатору Лерхе[156], он мне сказал, что я еще до поры до времени должен остаться младшим переводчиком татарского языка при генерал-губернаторе. Лерхе сказал, что две тысячи на статистический комитет внесены в смету на предстоящий год, но смета еще не утверждена; когда она утвердится, будут получены деньги, только тогда можно будет открыть действия комитета; а пока, чтобы я не сидел без дела, придумал мне другую работу, он распорядился в канцелярии губернского совета устроить новый стол, выделить в него делопроизводство по крестьянскому и инородческому вопросам и меня сделал столоначальником этого стола. Таким образом я превратился в канцелярского чиновника вместо того, чтобы сделаться чиновником-путешественником, разъезжающим по губернии с ученой целью. Я не протестовал, так как верил, что это временно.

Моим ближайшим начальником был Разумнов, который заведовал первым отделением в канцелярии губернского совета. Лерхе поручил ему научить меня составлять протоколы в заседании совета.

В мой стол были переданы дела по освобождению подзаводских крестьян, а также дело об улучшении быта инородцев. Последнее дело тянулось сорок лет и состояло из нескольких столпушек; положенные одна на другую, эти столпушки составляли столбец в 1½ аршина высотой. Губернатор желал, чтобы я познакомился с этим делом, изложил суть его в докладе и закончил доклад выводом о необходимости прекратить дальнейшее производство этого дела. Я, действительно, прочитал все дело, нашел в нем много интересных статистических цифр и карты прежнего распределения инородческих племен; сделал для себя большие выписки, для канцелярии составил сжатый обзор дела, но сказал Разумнову, что я не могу согласиться на прекращение этого дела. В деле действительно не было никаких соображений о мерах, как улучшить быт инородцев и спасти их от вымирания. Несмотря на громадное количество исписанной бумаги, в деле ничего не было, кроме списка волостей с указанием численности населения. Поэтому губернатор, вероятно, был прав, высказываясь за прекращение этого дела. Но мне казалось, что это значило совсем перестать думать о несчастной участи инородцев.

Разумнов был очень добрый, умный человек и не принуждал меня. Я доставлял ему только приведенный в порядок фактический материал, а заключение из него, согласно с духом канцелярии, писал он сам. <…>

Таким образом, мои занятия в Томске делились между канцелярией и газетой. Хотя я и не был еще утвержден в должности секретаря статистического комитета, но на меня было уже возложено поручение, которое ежегодно исполняет секретарь, – это составление всеподданнейшего отчета по губернии. Мне пришлось возиться, между прочим, со сметами государственных и земских сборов. Работа меня увлекла, я начал разбираться в цифрах, как распределяются собранные деньги на государственные и местные нужды; меня заинтересовал вопрос, не платит ли Томская губерния (и вся Сибирь) больше против других губерний.

Между расходами Томской губернии я нашел такие цифры: 300 000 на пособие сереброплавильным заводам, принадлежащим Кабинету, и, не помню, какую-то сумму на содержание гарнизонов в киргизской степи. Я хотел собрать сведения обо всех суммах, которые собираются с населения Томской губернии, чтобы выяснить, не обижает ли центр провинцию.

Неясность этих отношений склоняла меня к мнению, что метрополия обижает колонию, и под давлением результатов моих вычислений я написал Ядринцеву в Омск (он в то время жил еще в Омске) с эпиграфом: «Батюшки, караул, грабят! (Крик на Мухином Бугре)». В то время в городе было неспокойно, были грабежи; жители отпугивали воров выстрелами, так что по ночам по всем окраинам, в том числе и на Мухином Бугре, шла стрельба. Немного позже я из этих материалов смастерил статью и поместил ее в «Томских Губернских Ведомостях».

<…>