Три года, проведенные мною и Ядринцевым в Петербурге, были, может быть, самые важные в нашей жизни, это были годы нашего политического воспитания. В эти годы определилась наша индивидуальность, дано было направление нашим политическим взглядам, было указано нам особое место в общественной деятельности.

Сначала мы с Ядринцевым шли ровно, одним темпом; может быть, даже я, как более опытный, старший годами, был несколько впереди; он в своих воспоминаниях называл меня своим учителем, но вскоре жизнь разлучила нас, я стал путешествовать, и все бремя сибирской публицистики легло исключительно на его плечи.

Ядринцев в истории сибирского самосознания составляет эпоху. До него были сибирские патриоты, как например, Словцов, Мордвинов[145], Ершов, Вагин, Загоскин и др., но это был не сибирский патриотизм, а сибирский партикуляризм. Очень интересен был Ершов. <…> Это был яркий патриот, или, по крайней мере, более экспансивный, чем другие; кончая петербургский университет, он строил грандиозные планы о своей будущей деятельности, которая должна пробудить спящую Сибирь и осыпать ее духовными и материальными благодеяниями. Это чудо он надеялся совершить исключительно путем своей литературной деятельности. На глазах у него происходили чудеса, которые совершало слово Пушкина над русским обществом; почему же и ему, с таким блеском выступившему со своим «Коньком-горбунком», не сделаться «Пушкиным Сибири», почему не достичь таких же результатов, сочиняя поэмы «Сибирский пушкарь», «Татарская принцесса Сузге»? Этой необузданной мечтательностью Ершов резко выделялся из среды других сибирских писателей. Вдохновенностью сибирскими темами он очень напоминал Ядринцева, но ему не было суждено сыграть такую же общественную роль для Сибири и потому, что у Ядринцева было то, чего у его предшественников не было.

Последние представляли себе свою задачу в таком смысле: они были недовольны окружающей средой, находили в жизни этой среды недостатки, стремились устранить их и, сообразно своему темпераменту, видя помеху в правительстве, или благодушно, или с негодованием оппонировали ему.

Главное отличие Ядринцева от предшественников-патриотов заключается в том, что он оппонировал не правительству, а русскому обществу; он противопоставлял не интересы русского общества интересам правительства, а интересы сибирского общества интересам Европейской России, интересы колонии – интересам метрополии.

Выше было сказано, что три года, проведенные нами в Петербурге перед отъездом в Сибирь, имели для нас воспитательное значение. Это был самый разгар шестидесятых годов, совершенно исключительное время. Новые идеи, новые течения обильно сыпались на наши головы. В это время кафедру русской истории в Петербургском университете занял федералист Костомаров[146]. Около того же времени появился другой федералист, наш земляк, Щапов. В журнале «Век» Щапов печатал свои статьи, в которых также проводил федералистическую идею.

Мы поняли, что нам нужно осмотреться и обсудить, пользуется ли наш край, представителями которого мы явились в среду столичной интеллигенции, равными правами с другими областями империи; пользуется ли одинаковыми заботами правительства о его благосостоянии, о его просвещении и культурном прогрессе; принимаются ли правительством меры уравнять Сибирь с другими областями империи в несении государственного бремени, или правительство относится к нуждам Сибири небрежно, или, может быть, даже оно преследует такую же политику по отношению к своей колонии, как другие европейские метрополии, политику несправедливую, ко благу только метрополии и в ущерб колонии. <…>

Правда, в течение этих трех лет, когда мы прислушивались к русской публицистике и старались подготовить себя к будущей деятельности на родине, наша ответственная оригинальная работа не проявлялась; мы только наметили, что должно нас интересовать, какие вопросы.

И к отъезду нашему из Петербурга главные местные сибирские вопросы были уже намечены, т. е.: 1) Ссылка в Сибирь. 2) Экономическое иго Москвы над Сибирью и 3) Отлив учащейся молодежи из Сибири к столице. Мы сознавали, что над Сибирью тяготеет три зла: деморализация ее населения как в верхних, так и в нижних слоях, вносимая в край ссылаемыми социальными отбросами Европейской России; подчиненность сибирских экономических интересов интересам московского мануфактурного района и отсутствие местной интеллигенции, могущей встать на защиту интересов обездоленной родины.

Конечно, не был забыт и вопрос о сибирских инородцах. <…>

Что касается до пятого сибирского вопроса, переселенческого, то он в наших умах тогда совершенно не возникал или, вернее, возникал, но не в том виде, как он развернулся впоследствии. Теперь на сибиряков легла обязанность защищать земли старожилов от захвата их переселенцами; они должны стараться сдерживать неумеренный наплыв переселенцев, если он где-нибудь местами проявлялся. Тогда же, напротив, мы жаловались на редкость населения Сибири и желали со стороны правительства поощрительных мер к ее колонизации.

Все эти вопросы были тогда только в зародышевом состоянии. Правда, вопрос о ссылке возник в наших умах еще в Сибири, но в Петербурге мы ничего не прибавили к его обсуждению; для этого нужно было вернуться на родину и столкнуться с реальными фактами ее жизни. Разрешением второго вопроса, об отливе из страны молодых сил, было открытие сибирского университета; с мыслью об университете носился уже Щукин до нашего приезда с Ядринцевым, но скорее из платонической любви к просвещению вообще, чем вследствие знания духовной обездоленности края. Яркая картина этой обездоленности старым сибирякам едва ли представлялась. Наконец вопрос об экономических потерях Сибири, вследствие обречения ее служить сырьевым рынком для мануфактурного рынка империи, заинтересовал нас только в Петебурге.

Все эти наши размышления о местных делах происходили в рамках общего влияния русской прессы, в которой в то время обнаружились два направления, выразившиеся в двух журналах: «Современнике» и «Русском Слове».

В рамках одного направления перед нами прошли Чернышевский, Добролюбов[147] и Антонович[148].

В рамках другого – Писарев[149], Зайцев[150] и другие. Ядринцев и мы были противниками «писаревщины». Направление «Современника» казалось нам более здоровым; мы думали, что если бы мы вошли в редакцию этого журнала с изложением своих чувств и идей, то в редакции «Современника» к нам отнеслись бы с большею благосклонностью, чем в редакции, пропагандировавшей писаревские идеи.