Я провел уже в Петербурге две зимы, слушал курс на естественном отделении. Уже составил маленькое собрание книг по ботанике. Прочитал несколько учебников и все-таки не чувствовал себя подготовленным к путешествию ботаником. Тогда я пошел к П. П. Семенову и рассказал ему о своем огорчении. Я читал еще в кадетском корпусе путешествия Палласа, сказал я ему. Едет Паллас вдоль реки Урала, рассказывает, какие новые растения он видит подле дороги, сыплет латинскими именами растений, очевидно, он уже был знаком с этими растениями раньше, голова его была набита этими именами. А вот я, сколько ни слушаю лекций ботаника Бекетова[141], сколько ни читаю учебники, все-таки не чувствую, чтобы я превращался в собирателя растений, хотя немного похожего на Палласа. И я начинаю бояться, что прослушаю я лекции все четыре года, и из меня ничего не выйдет.

Семенов мне ответил: «Подите в книжный магазин, купите книгу Ледебура «Flora rossica». Книга в переплете стоит 24 рубля, поселитесь в деревне, ходите в поле, собирайте травы и отыскивайте их названия у Ледебура». Я решил поступить по совету Семенова, купить книгу и поселиться где-нибудь в провинции на лето.

Я уговорил Ваничку Куклина, с которым я жил в одной комнате, заняться специально ботаникой и разделить со мной поездку и провинцию. Чтобы исполнить свое намерение, мы должны были принять некоторые меры. Прежде всего мы должны были сократить свои расходы в течение ближайшей зимы, чтобы скопить деньги на поездку и на покупку книг и других пособий.

В это время мы жили на Васильевском острове в академическом переулке. У той же хозяйки в другой комнате жили Ядринцев и Наумов. У нас был общий стол с этими нашими друзьями. Мы покупали ситнику, масла, баварского квасу, лимбургского сыру и кроме того варили себе еще каждый день горшок картофеля.

Чтобы сократить расходы на обед, мы с Ваничкой Куклиным порешили выбросить из нашего меню картофель, а чтобы наши друзья, Ядринцев и Наумов, не помешали исполнить наше намерение, мы порешили переселиться в Поварской переулок, на другую сторону Невы. И, действительно, в Поварском переулке мы прожили зиму вдали от студенческого общества; никто нас в это время не посещал, и мы не подвергались никакому соблазну, – сидели все время в четырех стенах, никаких лишних расходов не делали и питались так: два раза в день, утром и вечером, пили чай с сухарями из булочной, а в полдень покупали бутылку баварского квасу и несколько фунтов ситнику, вынимали из шкапа запас масла и лимбургского сыру и натирали его на терке, вот и весь наш тогдашний обед. Если за это время мы получали какие-нибудь деньги (я зарабатывал кое-какие деньги в редакциях, Ваничка Куклин получал от отца, служившего приказчиком в Иркутске), мы их не тратили, а копили, старались воздержаться и от увлечения покупкою книг. Обыкновенно мы с Ваничкой Куклиным соперничали в этом; бывало, как только Ваничка Куклин получит от отца деньги, первым делом он бежит в книжный магазин, накупит там новинок по естественной истории, примет домой и хвастается предо мной; я с завистью смотрю на его покупки, с нетерпением жду того дня, когда и я окажусь при деньгах, иду, в свою очередь, на Невский, стараюсь купить еще более интригующие книги и дразню ими моего товарища. Но на эту зиму мы порешили не мотать деньги и на книги.

Предстояло выбрать место, куда ехать. <…>

Узнав о моем намерении уехать в Калугу, профессор Кавелин просил меня перед отъездом зайти к нему, – он приготовил письмо к калужскому губернатору Арцимовичу. Я зашел и, действительно, получил увесистый пакет. Вероятно, профессор сообщал ему много новостей. Калужская губерния слыла тогда за одну из самых крепостнических, а губернатор Арцимович был одним из самых горячих сторонников александровской реформы. Деятели шестидесятых годов боялись посылать свои откровенные письма по почте и всегда были рады оказии. Я, конечно, с удовольствием взялся исполнить поручение Кавелина.

Наступил назначенный день отъезда. Уложив в надежный уголок чемодана письмо Кавелина, как важный государственный документ, я и Ваничка Куклин сели на извозчичьи пролетки и поехали на вокзал. На Невском мы остановились у Гостиного двора. Здесь я зашел в книжный магазин Вольфа и купил 4 тома Ледебура в переплете, – я купил его целиком на свои деньги. Ваничка Куклин не протестовал против моего желания владеть книгой безраздельно.

В Калуге я явился к Арцимовичу и передал ему письмо профессора. Арцимович принял меня приветливо. Он обо мне слышал давно: еще когда он был тобольским губернатором, я посылал много статей в «Тобольские Губернские Ведомости», за которые тогда же получил от него гонорар сто рублей.

Мы поселились в деревне Воровой, против Калуги, на другом берегу Оки расположено село Ромодановское. От этого села вверх по реке тянется луг до деревни Воровой. С правой стороны луг отрезан рекой, а с левой – рядом возвышенностей. Между селом Ромодановским и дер. Воровой есть еще маленькая деревенька Квань. Между Кванью и Воровой промежуток занят лесом, который называется Хвошки. Этот лес был местом наших постоянных ботанических экскурсий в течение лета. Лес состоит преимущественно из дубов и лип, изредка в нем встречается ясень.

Поселились мы в одной крестьянской семье, которая состояла из трех братьев, – все три брата были женаты, две младших снохи имели детей, старшая была болезненная и детей не имела; братья и две младших снохи были заняты полевыми работами и в течение дня отсутствовали, приходили в дом только четыре раза в день: завтракать, обедать, паужинать и ужинать. Все четыре раза обед состоял только из двух блюд – щей из кислой капусты с накрошенными в них кусочками свиного сала и гречневой каши с молоком. Старшая сноха, как больная, из дому никуда не выходила, – она была за стряпку, варила щи и кашу, и, кроме того, на обязанности ее было смотреть за детьми младших снох. Подкрепив себя пищей, рабочие члены семьи уходили в поле, в доме оставалась только старшая сноха, дети и мы двое, ботаники.

Нам была отведена отдельная изба с русской печью. Спали мы на помостах вроде нар. Изба была светлая, и заниматься в ней было удобно. Ели мы за общим столом с крестьянской, семьей, т. е. четыре раза в день, и всякий раз щи с гречневой кашей, только два раза в лето, во время каких-то особенных праздников, наш хозяин добывал свежей баранины. От чая мы совершенно отвыкли, потому что у нашего хозяина самовара не было. Во всей Воровой был всего-навсего только один самовар, у отставного солдата, который мы изредка брали, когда приглашали крестьян к себе в гости.

Наша хозяйка, т. е. старшая сноха, как женщина больная, была раздражительна, она преследовала младших снох своими выговорами, а те не любили ворчунью, но она имела доброе сердце и очень нежно относилась к детям: иногда к ней прибегает ребенок и жалуется, что братишка побил его, тетка уговаривает его не плакать и примириться. «Он тебя обидел, – говорила она ему, – но что же я буду с ним делать: если я его ударю, это будет несправедливо, потому что моя рука тяжелее твоей руки».

Почти каждый день мы ходили в Хвошки, приносили по охапке растений и садились за работу, развертывали Ледебура и искали в нем описания принесенного растения, – тогда не было еще определителей растений на русском языке. Сначала мы в этой книге чувствовали себя как в лесу – рылись в латинских текстах, не зная языка. Отсутствие таблиц для определения родов и видов, очень затрудняло нас<…>

Прожив более двух месяцев в Боровой, мы стали собираться в столицу. <…> Собрали мы наши пожитки и гербарий, и один из трех братьев отвез нас в Калугу, на постоялый двор. Я еще раз побывал у Арцимовича. У нас было мало денег. Хотя редакция «Калужских Ведомостей» и уплатила мне за статью «Гамаюнская oбщинa», но это оказало нам малую поддержку. Наш хозяин при расчете за простой порядочно-таки нас прижал: мы за деревенскую избу с голыми нарами заплатили дороже, чем за комнату в Петербурге с мебелью и со столом; мы были наказаны за то, что при въезде в Воровую поленились переговорить о плате за постой прежде, чем перейти на эту квартиру. Высокая плата, которой мы не ожидали, опустошила наш кошелек. Расплатившись с крестьянином, мы увидели, что того, что осталось у нас, нам не хватит до Москвы. Я объяснил свое положение Арцимовичу, и он дал мне пять рублей, которых мне недоставало. Чтобы доехать до Петербурга, мы рассчитывали перехватить денег у московских сибиряков-студентов<…> Приехали мы в Москву и пошли искать сибиряка, на которого рассчитывали. Оказалось, что он на даче в Сокольниках. Так как на извозчика у нас денег не было, порешили идти в Сокольники пешком, на следующий день, а текущим днем я воспользовался, чтобы посетить ботаника Анненкова[142], которому я иногда доставлял народные названия растений. Я заходил к нему, когда ехал в Калугу, и он меня просил, что если я соберу калужские названия, то чтобы занес к нему и калужский гербарий. Я понес ему две большие пачки растений. По дороге от нашего подворья до квартиры Анненкова в земледельческом училище я должен был несколько раз останавливаться, класть гербарии на тротуар и отдыхать. Я пришел к Анненкову в поту с мокрыми волосами, прилипшими к вискам. Анненков перебрал мой гербарий, для сравнения некоторых видов вытащил экземпляры из своего хранилища, очень меня благодарил за доставленный список народных названий и пригласил меня обедать.

Когда я взялся за свои пачки, чтобы нести их на подворье, он мне подал конверт. Я сконфуженно стал отказываться, но он сказал, что тут немного, только на извозчика. Когда я пришел домой и заглянул в конверт, там оказалась десятирублевая бумажка. Мы подсчитали, сколько нам нужно, все-таки еще рублей пять не хватало. Пришлось-таки идти в Сокольники. Туда мы пришли вечером, при огнях.

Адрес богатого студента был очень неточный, и мы несколько раз проходили вперед и назад по деревне и насилу нашли студента, который слыл у московских сибиряков за студенческого банкира. К нашему великому огорчению, он как раз в э то время был совсем без денег. Все, что он мог нам оказать, это – приютить нас в своей комнате на ночь. Лежа в постели, разговаривая с ним, я узнал, что в полуверсте отсюда или ближе на даче проживает Катков <…>. Мелькнула надежда, что Михаил Никифорыч выручит меня из затруднения. На другой день меня почистили и благословили в путь.

Я нашел дачу Каткова. Какой-то господин, вероятно, секретарь его, пошел доложить обо мне. Вернувшись, он мне сказал, что Катков сейчас ко мне выйти не может, он дописывает передовую в «Московские Ведомости», но через несколько минут он меня примет, а пока просит меня пройти к его супруге. Тогда я сказал, что я конфужусь показаться в гостиной мадам Катковой, так как костюм мой не на высоте положения, что я сделал визит <…> с намерением обратиться к нему с просьбой снабдить меня пятью рублями, которых мне недостает, чтобы доехать до Петербурга. Вероятно, моя просьба не обременит господина Каткова. Через несколько минут я вышел из дачи Каткова с деньгами в кармане. Их нам хватило до Петербурга, но в обрез. Когда мы вышли из вагона на Петербургском вокзале, у нас в кармане болталось только несколько гривен, чтобы заплатить извозчику до квартиры. <…>