Я прожил в Петербурге год и несколько освоился с петербургской жизнью, с которой меня тщательно знакомил Джогин. <…> Мои друзья были молоды и весело существовали на свете. Ходили наблюдать толпу на гуляньях, случайно попадали в подвальный этаж на встречу Нового года в мещанской среде, выслеживали в окнах соседнего дома целую цепь романтических приключений; заводили сношения и переписку через разносчиков апельсинов и иногда дурачились. Иногда Джогин, идя рядом со мной по тротуару, по модной улице, в момент, когда мимо с громом проезжала карета, что есть мочи, кричал: «Долой монархию! Да здравствует Лафайет!» Оглушительный стук колес о мостовую покрывал его слова, и никакой полицейский чин не подбегал к нему, чтобы прекратить безобразие. Во время белых ночей, когда взошедшее солнце освещает пустынные улицы столицы, Шишкин и Джогин карабкались на фонарный столб и тоже безнаказанно. <…>

Особенно много художников встречал я у Шишкина. Но моя память сохранила из них только двух: Маковского[137] и Якоби[138]. Первого я увидел в мастерской Джогина. Ему была отведена мастерская в академии художеств с окном, выходившим в сад. Художники в этих мастерских жили тогда со всем имуществом, с постелями, и спали в мастерских. Как-то вечером я долго засиделся, и Джогин предложил мне переночевать у него. Он устроил для меня кровать из стульев, в изголовье было поставлено мягкое кресло. Было уже поздно, за полночь, мы уже лежали под одеялами, но увлеклись какой-то темой и разговаривали. Окно было открыто, и свежий воздух из сада проникал в комнату. Вдруг из сада в окно вскочил молодой человек в альмавиве, это был Маковский, только что приехавший из Москвы. Эта ночь осталась у меня в памяти только потому, что она была поэтична.

Якоби я встретил в квартире Шишкина. У меня остались в памяти его остроумные рассказы о жизни в Симбирске и Казани. В этих городах Якоби был принят в домах местных сановников. Однажды он зашел к казанскому губернатору. Начальник края беседовал с одним из важных чиновников, которого он посылал в уезд по какому-то делу и давал ему наставления. При этом он высказал свое сожаление, что дороги испортились, что чиновнику придется туго – нет хорошего пути. Якоби перебил губернатора: «А ведь он, ваше превосходительство, всегда ездит без пути». <…>

На лето Шишкин и Гипе уезжали писать этюды на остров Валаам; игумен валаамского монастыря, большой ценитель произведений искусства, охотно сдавал художникам помещение в монастырских зданиях и разрешал питаться за общей братской трапезой, художники же дарили ему за это свои картины, и в его квартире стены зала были завешаны такими подарками.

Шишкин пригласил меня приехать к нему в гости на Валаам. Я сел на пароход у Летнего сада. Между Шлиссельбургом и Валаамом пароход идет к монастырю Коневцу[139], монахи которого не отличаются такой строгостью жития, как на острове Валааме. Наливки на пароходе было множество, потому что в Валаамском монастыре справлялся какой-то праздник. Две большие гостиницы, построенные вне стен Валаамского монастыря, одна из которых в три этажа, были переполнены богомольцами. Кроме парохода, к острову подвозили публику на лодках.

Шишкину игумен отдал в распоряжение весь мезонин, состоявший из двух комнат. Чтобы получить разрешение поступить на иждивение монастыря, я должен был сделать визит к игумену. Шишкин отрекомендовал меня как своего приятеля – и разрешение было получено на целую неделю, т. е. до следующего парохода. Каждый раз я и художники ходили в монастырскую столовую. Это была большая зала с низким потолком, уставленным множеством длинных столов. В дни, когда приходил пароход, все залы были заняты публикой, потому что, кроме монахов, в трапезной обедали все прибывшие гости. В будни же приехавшие занимали только треть залы. В переднем углу сидел настоятель монастыря. Художники и я занимали общие места, в хвосте братии. Сначала один из монахов читал молитву, потом настоятель благословлял спокойно, и мы садились. Когда шум всех подвигаемых скамей утихал, один из них становился к аналою, раскрывал книгу и читал продолжение того писания святых отцов, которое читалось накануне, а мы брались за деревянные ложки, прикрепленные к столу цепями. Когда трапеза оканчивалась и шум отодвигаемых скамей заглушал голос чтеца, он на том месте, на котором его прерывали, прикреплял кусочек воска и закрывал. На следующий день очередной монах, берясь за книгу, произносил: «От преждечтенного, владыко, благослови прочести». Настоятель благословлял, и монах начинал читать от места, где был приклеен воск, хотя бы это было в средине фразы. Иногда это чтение начиналось словами: «два столпа огненных». Тут в книге точка, далее следовало повествование о другом предмете.

Валаамские монахи отличались строгим житием. Этот остров более изолирован от берегов Финляндии, чем Коневиц, и монастырской администрации легче устроить надзор за братией и оградить ее от мирских соблазнов. Когда приходил пароход, на его борт поднимался монах, высланный монастырем, и оставался все время, пока стоял пароход, следя, чтобы никто из остальной братии туда не входил. К компании художников тоже был приставлен монах, посещавший каждое утро; всякий их шаг был известен настоятелю, и они избегали без нужды входить в монастырские ворота и посещать отдельные кельи.

Художники каждый день ходили писать этюды; они исколесили остров вдоль и поперек: изучили все его берега, все фиорды и бухты. На Валааме единственное живое место— монастырь, все остальное пространство необитаемо. <…>

Шишкин нарисовал мне озеро Каляжа, а Гине береговые скалы, и оба рисунка я поместил потом во «Всемирной Иллюстрации».

В то же лето я сделал поездку в Олонецкую губернию на деньги, которые дал мне Шишкин. Я теперь совершенно забыл, какими мотивами я руководился при выборе губернии. Когда плыл по Неве на пароходе, в рубке я познакомился с карелом, шкипером судна, плававшего по Ладожскому озеру. Он пригласил меня поехать на его гукаре[140] к устью Свири, откуда я мог бы на лошадях достигнуть г. Олонца. Я последовал его совету. Некоторое время я провел в деревне невдалеке от Олонца, в семействе шкипера, и вернулся в Петербург по Ладожскому каналу. <…>