Во время своего студенчества в петербургском университете я каждое лето уезжал из столицы в провинцию, иногда довольно отдаленную. Хотя я уже наметил себе карьеру путешественника, но эти поездки в провинцию не вызывались у меня расчетом практиковаться в роли путешественника, я просто хотел видеть новые страны, новую жизнь.

В первое лето я сделал только маленькую поездку в Рязанскую губернию, где жил мой дядя, Трунин – родной брат моей матери. Я никогда его не видал, и мой отец с ним никогда не переписывался, но я слышал о нем рассказы от моей тетки Клавдии, которая каким-то образом из Сибири попала в Зауральскую Россию и прожила в его семье года два или три, а потом опять вернулась к своей матери в Омск. Она занимала нас рассказами о помещичьей жизни, совершенно неизвестной в Сибири.

Мой дядя попал в Европейскую Россию еще в детстве. У моего деда по матери было два брата. Они трое были солдатские дети и учились в школе кантонистов[135]. Дядя мой до конца жизни прослужил в Сибири и дослужился до чина капитана крепостной артиллерии. Два других брата сделали для кантониста видную карьеру. Они дослужились до генеральских чинов. Один из них занимал должность дежурного генерала в Петербурге. Оба петербургские генерала были бездетны, тогда как у моего деда было несколько сыновей и около семи дочерей. Один из петербургских генералов уговорил своего оставшегося в Сибири брата отдать ему одного из сыновей на воспитание. Мальчик Виктор был отвезен в Петербург, и дядя-генерал поместил его в институт путей сообщения. Мальчик был оторван от Сибири и более в нее уже не возвращался. Окончив курс в институте и получив звание инженера, дядя Виктор Филиппович скоро женился на рязанской помещице Ляпуновой. И вот мой дядя, сын кантониста, попал в помещики.

Когда я выехал в Петербург, меня начала интриговать мысль посетить его семью. От тетки Клавдии я слышал, что у него жива жена и есть три дочери, молоденькие барышни.

Усадьба помещицы Ляпуновой, жены моего дяди, находилась в селе Верейкине, куда я и направился. Тут я впервые познакомился воочию с помещичьим бытом, о котором раньше имел представление только по рассказам Гоголя и Тургенева; увидел крепостных крестьян, о существовании которых, живя в Сибири, не знал почти до самого отъезда, хотя прослужил казачьим офицером уже семь лет.

Не находя удобным войти к помещику в запылившемся дорожном платье, я остановился в деревне, в крестьянской избе и попросил хозяйку показать мне комнату, в которой: я мог бы переодеться. Она ответила, что у них только одно помещение, в котором они живут, и никакой другой комнаты нет. Я был озадачен. Изба, посреди которой я стоял, имела земляной пол; тут же вместе с детьми спали и телята. Так как мне сказали, что и все остальные избы в деревне такие же, то я стал просить указать мне хоть какой-нибудь сарай или другой нежилой угол. Тогда хозяйка отвела меня на погреб. Тут тоже был земляной пол, но посредине здания находилась большая деревянная западня, закрывавшая яму. На этой западне я и расположился со своим чемоданом. Вынул чистое белье и переоделся для визита. Для сибиряка, не видавшего никогда крепостных крестьян, обстановка рязанской деревенской избы явилась неожиданностью.

Помещичья усадьба находилась на задах деревни; чтобы увидеть ее, надо было обогнуть какой-то длинный сарай. Миновав его, я увидел большой одноэтажный дом. На обоих его концах было по крыльцу; на то из них, которое было ближе ко мне, высыпала из дома толпа дворовых девушек; это было заднее крыльцо, чистое же, или переднее, находилось на противоположном конце дома; чтобы попасть на него, я должен был пройти вдоль всего дома под окнами. В одном из них я увидел фигуру стройной молодой девушки. Оказалось, что это была моя старшая кузина Анета.

Впоследствии мои кузины мне рассказали, что, судя но тому, что я не прямо в тележке подъехал к барскому дому, а остановился предварительно в деревне, они вывели заключение, что я не принадлежу к помещичьей среде; они решили, что в их усадьбу приехал по делу какой-нибудь земский чиновник. Но потом они увидели, что я смело взбежал на чистое крыльцо, и это их сбило с толку.

Мое появление в доме было совершенно неожиданным для моего дяди; я его не предупредил письмом о своем приезде, так как не знал его адреса. Когда я назвал свою фамилию и напомнил ему о его сестре, моей матери, он растерялся и никак не мог сразу понять, в чем дело. Должно быть, в молодости я отличался старообразным видом, и он сначала меня принял не за племянника своего, а за своего зятя; он спутывал меня с моим отцом. Пришлось некоторое время разъяснять ему его ошибку. Когда, наконец, родственные связи наши были выяснены, он пошел доложить о моем приезде своей жене. Через несколько минут в залу, где я находился, вошла хозяйка дома и познакомила меня с пришедшими следом за ней тремя дочерьми.

Меня водворили в комнате, которая имела специальное назначение служить помещением для приезжающих гостей.

Моя тетушка, женщина очень живая, полная энергии, по-видимому, была полновластной хозяйкой в доме. Дядя мне сразу показался человеком угрюмым, совершенной противоположностью своей жене. Хотя я прожил в их доме всего две недели, но в этот короткий срок я убедился, что главенство во всем строе принадлежит тетке. Дядя был чем-то вроде старшего приказчика при большом хозяйстве, он обходил поля, наблюдал за работой, замечал дефекты, докладывал обо всем замеченном жене, но сам никаких распоряжений не делал. Тетушка строго оберегала прерогативы своей помещичьей власти, стараясь и мне внушить уважение к своей персоне. Она с гордостью рассказывала мне, что она ведет свой род от Ляпунова[136], прославившегося своей деятельностью во время смуты в начале XVII вeкa. Она воспитывала в своих крепостных сознание, что истинный их помещик это – она. Конечно, значительную часть своей власти над крестьянами она передавала своему «старшему приказчику» в такой мере, что они его очень боялись, но божьей милостью владетельницей крепостных душ села Верейкина оставалась все-таки она. В видах укрепления этого сознания в умах крестьян она удерживала в своих руках суд, что однажды и демонстрировала перед моими глазами. Она предложила мне сесть к отворенному окну в моей спальне, которое приходилось рядом с окном ее спальни. Оба окна выходили в сад. Она также отворила свое окно, к которому подошел молодой крестьянский парень, в чем-то провинившийся. Она производила допрос, парень старался оправдаться. Затем последовала резолюция. Все это было для меня, как сибиряка, очень ново.

В Сибири не было «дворянских гнезд». Мы знакомились с жизнью в этих гнездах по книгам, из произведений русских писателей, из Гоголя и Тургенева, как я уже сказал раньше. Мы читаем у Фета, что «грезит пруд и тополь сонный, вдоль туч сквозя вершиной заостренной» и пр. Но сами мы этих картин не переживали, мы читали это и только в мечтах уносились в чуждый мир, казавшийся нам обаятельным. Мы вчуже упивались привлекательностью помещичьей жизни. Сибиряки читали описания, как проводили время помещики: охотились с собаками на зайцев, ездили на ярмарки и в уездные города; как помещицы варили варенье, солили огурцы, но на всем обширном пространстве своей родины сибиряки не видели ни одной дворянской усадьбы. В Сибири изредка встречались частные землевладения, но уютных помещичьих гнезд на них не заводилось, липовые аллеи и пруды были здесь неизвестны. В саду, развитом при доме моего дяди, была длинная липовая аллея – первая липовая аллея, которую я увидел.

Мой дядя был противник крестьянской реформы, и потому мы не сходились с ним в политических взглядах. Такие знакомства, как с П. П. Семеновым и К. Д. Кавелиным, делали меня противником дяди. Семенов был секретарем редакционных комиссий, составлявших положение об освобождаемых от крепостной зависимости крестьянах.

Роль Кавелина в деле освобождения крестьян была также очень значительна, но оба эти лица не могли пользоваться уважением дяди. С именем Кавелина связан один рязанский инцидент. Рязанские дворяне устроили обед, приветствуя правительственные начинания по вопросу об освобождении крепостных крестьян. Кто-то из присутствовавших предложил тост за здоровье Кавелина. Тогда рязанский губернатор поднялся со стула и сказал: «Если здесь предлагают тост за Кавелина, то я предлагаю тост за Емельяна Пугачева». Имя Кавелина, как видно, было не безызвестно рязанским дворянам, и некоторая часть, по-видимому, относилась к этому имени отрицательно. Может быть, и мой дядя тоже что-нибудь знал про Кавелина. Я вспомнил об одной беседе с Кавелиным; он говорил о русском дворянстве, которое не сумело сыграть государственную роль в том же роде, как это сделало английское дворянство, взявшее под свою защиту низшие классы и, опираясь на них, заставившее короля дать ему хартию. Наше же дворянство было невежественно и лениво, ничему не училось и прозевало момент. Я рассказал об этом мнении Кавелина дяде, и он вспылил: он очень некрасиво выругал профессора.

Тогда вопрос об освобождении крепостных крестьян волновал всю Россию. На железных дорогах пассажиры третьего класса, крестьяне, вели открыто неумолкавшие разговоры об освобождении. То же самое было и на собраниях интеллигентных людей, в театрах и ресторанах. Помещики со страхом ждали, когда и как разрешится надвинувшаяся на них туча, и молились богу: «Пронеси, господи, тучу мороком!»

В то время, как дядя и тетушка были озабочены этим государственным вопросом, молодые члены семьи жили совершенно вдали от душевной тревоги старших. Я сошелся ближе других со старшей кузиной. Она отличалась большой начитанностью и была серьезнее младших сестер. Я целые дни проводил с Анетой. Другие кузины постоянно отсутствовали. Они бегали по дубовым и липовым лесам, искали грибы, купались в пруду, не задавались высшими интересами, – словом, жили полной растительной жизнью. Немножко интересовались офицерами полка, расквартированного в этих местах, и забавлялись их привычками. Помню, как они рассказывали мне об одном офицере, которого они прозвали «откидным тарантасом» за то, что он всегда держал голову, откинутую на затылок. Книг и новых журналов я в доме не видел.

Однажды дядя предложил мне идти на рыбную ловлю. С удочками в руках и с ведром для ожидаемой добычи мы, т. е. дядя, три моих кузины и я, двинулись по направлению к пруду соседнего помещика, в котором хозяином были разведены карпы. В том месте, где пруд переходит в речку, в воду была опущена решетка, которая не позволяла карпам переселяться в соседние владения. Скаред-сосед хотел, чтобы карпы появлялись только на его столе, и зорко следил, чтобы ни одна рыбина из его пруда не переселилась в пруд моего дяди. Мы, как сторонники общности имущества, не признававшие меженных знаков, шли наказать эгоиста. Следуя берегом речки, мы дошли до соседнего пруда, до того места, где была опущена решетка, и опустили удочки в чужой пруд, между тем как ноги оставались во владениях моего дяди. День был ясный, жаркий, местность была открытая, не заслоненная лесом.

Ловля наша не была, однако, удачной, рыба не клевала. Через несколько минут на горе, которая возвышалась над прудом, вдали показался крестьянин, медленно приближавшийся к нам. Он был еще далеко, но снял шапку со своей седой и лысой головы и нес ее в руке. Дядя приказал нам вынуть удочки из пруда и перенести в речку. Долго мы ждали старика, наконец он подошел, поздоровался и замолчал. Для нас было несомненно, что он шел со злобной надеждой накрыть браконьеров. Дядя прервал молчание. Он напустился на старика: «Мы удили в своей воде, а не в пруду твоего барина. Загляни в ведро: есть ли там карпы»? На лице старика появилось виновное выражение, ему сделалось совестно, что он напрасно заподозрил честных людей в воровстве. Продолжая держать шапку, он сказал: «Извините, барин, наше дело подневольное! Велят, и мы должны исполнять приказ». Постояв немного в нерешительности, он повернулся и пошел прочь. Эта робкая фигура крепостного крестьянина, торопливо сдернувшего свою шапку с головы, за версту не дошедши до барина, подставившего свою лысину под палящие лучи солнца, эта крепостная душа, не имеющая в себе сил поддержать торжество правды, была обидна для человека, выросшего вдали от крепостных картин. Но душу утешало сознание, что старому порядку пришел конец, что в воздухе повеяло «новым духом».

За две недели у меня образовалась самая дружеская привязанность к Анете. Я чувствовал, что неохотно уеду из села Верейкина, но мне хотелось выдержать характер; отправляясь из Петербурга в Рязанскую губернию, я решил пробыть у дяди две недели, и я не хотел нарушать данного себе слова. В семье меня уговаривали остаться, говорили, что они хотят поехать в Тульскую губернию в гости к своим родственникам, и желали бы, чтобы я принял участие в этой поездке. Меня упрашивали сделать эту компанию и мать семейства, и Анета, и сам дядя, но я остался при своем решении. Мне хотелось жестоко поступить со своим сердцем, а может быть, и помучить немного Анету.

После того, как я оставил село Верейкино, я свою кузину видел только раз, когда, спустя два года, я из Петербурга поехал в Калугу. Я знал, что мой дядя в это время жил в Москве. По всей России тогда крепостные волновались. Крестьяне с. Верейкина тоже отказались платить оброк своему помещику. Боясь, что этим дело не ограничится, дядя мой уехал в Москву. Он поселился на окраине города. Мне сопутствовал тогда мой товарищ, студент Куклин, и вместе с ним я отправился разыскивать дядю. Дядя жаловался, что он сидит без денег. Барышни показывали нам свои рукоделья; они продавали их, чтобы заткнуть прорехи в отцовских карманах. Бедные девочки, воспитавшиеся в крепостнических традициях, страдали нравственно. Они приставали к нам со словами: «Разве унизительно продавать свою работу: какой в этом срам? Ничего тут нечестного нет. Только невежественные люди думают, что это унизительно». Они смотрели на нас робко, ожидая, что мы ответим. Впрочем Анета, как более серьезная, этим вопросом не волновалась. <…>