Я ехал в Петербург уже с подготовкой к восприятию тех идей, которые должны были на меня нахлынуть в столице. Я уже встал на ту стезю, по которой пойду в течение всей своей жизни. Читатель знает, что этой подготовкой я много обязан Чокану. Влияли на меня в этом направлении также и другие встречи. Между прочим, например, с Лободовским[127].

Лободовский был большим другом Чернышевского в годы своей молодости. Чернышевский[128] был преподавателем русского языка во 2-м кадетском корпусе, и когда оставил это место, то рекомендовал передать его Лободовскому. Пока они были не женаты, они жили вместе на одной квартире. Чернышевский добывал для Лободовского работы, и, когда Лободовский сидел за переводом какой-то книги по поручению профессора философии Сидонского[129] Чернышевский иногда выпарывал из книги листы и переводил вместо Лободовского.

Мне много рассказывал Лободовский о гуманности Чернышевского, которую тот доводил до последних пределов. Чернышевский и Лободовский вдвоем пошли с Васильевского острова на Тучков мост; Лободовский был после тяжелой болезни, только что встал с постели, а дорога была местами грязная после дождя. Лободовский был без калош. Увидев это, Чернышевский снял свои и предложил ему. Лободовский отказывался, Чернышевский настаивал, и долго стояли они на мосту, препираясь перед стоявшими перед ними калошами, пока Лободовский, наконец, не уступил.

В это же время я начал знакомиться и с литературой Чернышевского. Я прочел «Очерки гоголевского периода» и полемику Чернышевского с профессором Вернадским по поводу русской общины. И эти статьи и рассказы Лободовского зародили в моей душе большие симпатии к этому писателю. Я жил приятной надеждой увидеть и услышать его, так как Лободовский обещал дать мне рекомендательное письмо. Меня тянуло к нему, как к центру какой-то другой жизни – высшего порядка. <…>