Весной я куда-то уехал из Петербурга, а по возвращении в столицу нашел обстоятельства изменившимися. Новые условия не позволили возобновить сибирские журфиксы. Дело в том, что Ядринцев очутился без денег. В это время маклер, который так счастливо пристроил его деньги, уговорил его поселиться вместе с ним на одной квартире. Гешефтмахеру вначале удавалось выцарапывать кое-какие деньжонки от гвардейца-кутилы, в кармане которого застряли ядринцевские тысячи. В течение целой зимы я ни разу не видел Ядринцева. Он вел в это время жизнь трактирного завсегдатая. Полгода продолжалась эта история теккереевских героев из рассказа «Капитан Рук и мистер Пиджон».

Ядринцев вернулся к сибирякам-товарищам до последнего перышка ощипанным Пиджоном. Это уже не был денди, прилично одетый, а богема; воротничок грязный, галстук обтрепанный, ногти длинные и грязные, шевелюра косматая, до плеч.

В это время и я жил неважно. Мы поселились по соседству, у одной хозяйки целой компанией. В одной комнате жили Ядринцев и Наумов, комнату рядом с ними занимал наш же товарищ казачий офицер Ф. Н. Усов[114], третью маленькую комнатку тоболяк Иван Александрович Худяков[115].

К этой же квартире принадлежала еще одна комната, отделенная от других черной лестницей: в ней поместились я и мой товарищ Куклин[116].

Николай Иванович Наумов[117], известный впоследствии сибирский беллетрист, был товарищем Ядринцева по Томской гимназии. <…> Ядринцев рассказал мне, что у него в Сибири есть друг, который, оставив гимназию, поступил юнкером в сибирскую пехоту, и что он уже напечатал один рассказ «У перевоза». Оба мы думали, что его нужно вызвать в столицу.

Я написал письмо Наумову, служившему тогда в Томске, убеждая его бросить службу и поступить в университет. Письмо мое подействовало. Обменявшись со мной двумя, тремя письмами, Наумов явился ко мне и попросил заплатить извозчику, привезшему его с вокзала, так как он последний грош отдал носильщику и больше у него ничего не осталось. Но он вскоре устроился: начал носить один за другим рассказы из военного быта в журнал, который издавался Погосским для солдат; рассказы печатались, и Наумов пристроился секретарем в редакции журнала [ «Солдатская беседа»] Погосского[118]. <…>

Другой наш товарищ по общей квартире, Федор Николаевич Усов, был казак, учившийся в том же кадетском корпусе, где и я. Я с ним познакомился еще в Омске, в последний год моего там пребывания; это был самый молодой [участник] того казачьего кружка, к которому принадлежал я, Пирожков, Нестеров[119] и др. В Петербурге он слушал лекции в военной академии [Генштаба]. В нашей компании, квартировавшей у общей хозяйки, он был самый богатый жилец, не нуждался и имел хороший обед. Остальные квартиранты перебивались из кулька в рогожку.

Ядринцев, Наумов, Куклин и я составили артель; мы обедали в складчину, покупали картофель, отдавали его варить хозяйке и ели с маслом, к этому покупали несколько фунтов ситнику, ели его с маслом и тертым зеленым сыром; потом еще бутылку баварского квасу, вот и весь обед. Кроме того, пили утром и вечером чай со стереотипными сухариками, которые забирали в кредит в ближайшей булочной.

Скудному обеду соответствовала и наша внешняя обстановка: и костюмы, и мебель, и утварь. Я не имел тюфяка, голые доски были прикрыты только простыней и одеялом. Один мой приятель, Лонгин Федорович Пантелеев, нечаянно сел на мою кровать и удивился такому спартанскому ложу. Поэт Щербина[120] о какой-то жесткой подушке выразился, что это «камень веры», я мог бы называть свою кровать тоже «камнем веры», и с большим правом, потому что я был тогда полон надежд и веры в лучшее будущее и переживал тогдашнее настоящее с несокрушимой жизнерадостностью. <…>

Наумов уже печатался и вращался в литературном кругу, а Ядринцев в этом отношении отстал от него. Разговаривая с ним, мы чувствовали, что это был уже готовый литератор; чего-то немногого недоставало, чтобы сделаться настоящим литератором. Нас это беспокоило. Он очень интересно и забавно рассказывал о том, как учился в пансионе Прозоровского, и я посоветовал ему написать о порядках в этом заведении. Он попробовал; ничего не вышло. Рассказывал он живо, с большим юмором, а на бумаге вышло бледно. Это нас только огорчило, и я не настаивал на повторении этой пробы.

Несколько времени спустя Ядринцев сам надумал тему для статьи. Вышла в свет книга «Описание Западной Сибири». Автор ее Завалишин[121] родной брат декабриста Дмитрия Завалишина[122], прославившегося смелыми статьями в «Морском сборнике», направленными против графа Муравьева-Амурского [123]составил свою книгу, воспользовавшись статьями, помещенными в «Тобольских» и «Томских Губернских Ведомостях», <…> в статьях было много содержательных заметок и наблюдений. Книга Завалишина была простая компиляция, но это бы ничего, а хуже было вот что. Книга была напечатана еще в то время, когда Западной Сибирью управлял Горчаков; в ней местами были вставлены льстивые фразы, в которых заключалась похвала начальнику за его управление краем; но вскоре князь Горчаков оставил свой пост, на его место вступил Гасфорд, потребовалось новое издание книги, конечно, исправленное, потому что в старом издании можно было прочесть укоризну новому управлению. Завалишин вновь издал свою книгу, дополнил ее новыми материалами из «Губ. Вед.», а в хвалебных местах, не изменяя контекста, только вместо «князь Горчаков» везде поставил «генерал Гасфорд».

Нас удивила такая бесцеремонность автора, и Ядринцев нашел эту тему для себя благодарной. Писал он свою статью с большим наслаждением, а потому статья вышла непомерно большая. В ней было много задора: он употребил все свое остроумие, чтобы на все корки отделать ничтожного льстеца. Кончил, прочитал нам, мы были в восторге от этого бойкого пера и благословили его нести рукопись в редакцию. Он снес ее в журнал «Время»[124]; но статью не приняли, сказали, что он на муху пошел с обухом, что книжка имеет ничтожное значение и жаль на нее тратить в журнале целый десяток страниц. После этого фиаско я окончательно перестал тревожить Ядринцева.

Совершенно для меня неожиданно вечером вошел в мою комнату Наумов и сказал: «Идемте в биргаллку[125] пить магарыч. Напечатали статью Ядринцева, будем вспрыскивать ее пивом».

Пивная лавочка находилась в доме Громова, на углу 2-й линии Большого проспекта, в подвальном этаже. Наумов, Куклин, я и Ядринцев собрались в биргалле и потребовали «Искру», сатирический журнал, в котором писали братья Курочкины[126] и многие другие первоклассные остроумы Петербурга. Попросили пива и прочли вслух небольшую заметочку Ядринцева, написанную не без искорок остроумия. Ядринцев был в хорошем настроении и с чувством собственного достоинства позировал перед нами, как охотник, в первый раз убивший зайца. Содержания статьи я теперь не помню, осталась в памяти только одна фраза, которою оканчивается статья: «Своя своих не познаша»; очевидно, упрек каким-то лицам из реакционного лагеря.

С этой поры Ядринцев завертелся в литературных кругах. Каждый день с утра до обеда он бегал по редакциям с целью потолкаться между литераторами и возвращался всегда нагруженный, как пчела медом и вощиной, литературными и политическими новостями. Тут обнаружилось, что в нашей маленькой компании Ядринцев был самый прирожденный журналист. Я почувствовал, что он пойдет во главе сибирского движения, которым уже веяло в воздухе, и что мне предстоит сделаться только его помощником. Мы были молоды, бескорыстны и больше думали об общем деле, чем о собственном реноме, а потому я был искренно обрадован успехом своего молодого друга.

<…>