Томские журфиксы, которые Щукин устраивал в доме Ядринцева, привели нас к мысли завести такие же журфиксы в Петербурге. Ядринцев, как один из наиболее богатых товарищей, а главное, как преданный идее пробуждения сибирского самосознания, согласился взять на себя расходы по устройству вечеров. На его средства купили чай, сахар, хлеб, колбасу, сыр и несколько десятков бутылок пива. Собирались еженедельно, по очереди, в квартире одного из товарищей. Кроме меня и Ядринцева, собирались пока одни только вновь наехавшие казанские студенты.

Я задался намерением собрать в этот кружок всю учащуюся в Петербурге сибирскую молодежь. Вспомнив о товарище Щукина Сидорове[108], я пригласил его на наши журфиксы. Узнав от приехавших забайкальцев, что в духовной академии учатся несколько сибиряков, стипендиатов графа Игнaтьeвa[109], я отправился их отыскивать. Их было до пяти человек; они очень обрадовались и захотели меня угостить.

Устроили чай в каморке какого-то сторожа в подвальном этаже. На стол была накрыта подозрительной чистоты скатерть, поставлена посуда и кипящий самовар. Через небольшие окна проникал слабый свет, и это несколько замаскировывало неказистую обстановку. На ближайший сибирский журфикс эта компания пришла в полном составе, но постоянным посетителем остался только один Миротворцев[110], который впоследствии был профессором монгольского языка в казанской духовной академии и инструктором классов в ней.

Эти новые наши приятели сообщили, что есть еще один сибиряк, приехавший поступить в петербургскую духовную академию, бывший ученик казанской академии, но пока, до поступления, живущий в квартире профессора Щапова[111]. Это был Шашков[112]. Завести с ним знакомство поехал Ядринцев. Знакомство с Шашковым нас особенно порадовало: только что появилась его статья о Сибири в «Библиотеке для чтения», и мы увидели в нем новую грядущую сибирскую литературную силу.

Искали мы сибиряков и в морском корпусе, и в горном институте; в последнем, вероятно, было много юношей уроженцев Барнаульского и Нерчинского уездов, но встретить в них расположение к нашему кружку надежды было мало <…>.

Некоторые из нас, в том числе и я, думали, что для скрепы кружка полезно задать ему какую-нибудь задачу: надумали составить сибирский календарь. Для ведения дела избрали Сидорова председателем кружка и редактором календаря. Он занялся составлением программы, распределил между нами исполнение ее, но дело вдруг расстроилось из-за того, что Сидоров заявил о необходимости предоставления председателю диктаторских прав; он настаивал на том, что председателя нужно облечь правом исключить товарищей из кружка по собственному усмотрению; есть в кружке лицо, которое нежелательно. Это предложение вызвало в кружке недоумение, все единогласно отвергли его. Сидоров оставил нас. С уходом Сидорова кружок потерял энергичного члена: мысль о календаре была оставлена. Председателя взамен Сидорова уже не выбирали, но кружок не распался и просуществовал до весны. Большинство товарищей состояло из буршей; цементом для кружка служило пиво. Собирались, чтобы выпить пива, пели революционные песни, и этим все дело ограничивалось.

Связи с Сибирью было мало.

В Иркутске в это время выходила газета «Амур», первое частное периодическое издание в Сибири[113], но она не имела никакой оригинальной областной окраски, не пробуждала в нас областного чувства, не экзальтировала и не зажигала нас.

Товарищи получали письма от родных из разных городов Сибири, но в них описывались только семейные дела и ни одного слова об общественной жизни в городах. Ничего похожего на теперешние условия, в которых живет современная сибирская молодежь в столицах, когда во всех губернских городах и в некоторых уездных есть пресса, правда, большею частью тоже без оригинальной местной окраски, но есть несколько и таких газет, которые можно назвать проводниками областных дум Сибири. В то время сибирская колония в Петербурге жила в полной оторванности от своей родины.

Ядринцев и я считали своим долгом вернуться на родину для служения ей, быть может, и пропагандировали эту идею между товарищами, но, во всяком случае, верили, что большинство из них намерено поступить так же, как и мы.