На другой же день по приезде в Петербург, 10 марта, я отправился на Гороховую улицу, чтобы отнести письмо Германа к его родственникам. Герман, по просьбе Бакунина, дал письмо к доктору Коху, который занимался ихтиологией и имел знакомства в Академии наук. Он в это время изучал чешую на осетровых рыбах, и Герман послал ему два экземпляра. Так как начиналась весна, на улицах Петербурга развезло грязь, то я боялся, не испортились ли мои рыбы, почему и поторопился первый визит сделать Коху.

На Гороховой я очутился в магазине мод, который содержали родственницы Германа. Адрес Коха не был известен Герману, а потому он мне и дал письмо к своим родственницам. И в самом деле, в мастерской нарядов мне дали девушку, чтобы она довела меня до Коха, жившего у Симоновской церкви.

Кох очень ласково меня принял, предложил даже мне свою квартиру на время, пока я приищу себе другую, и сказал, что примет относительно меня меры, чтобы устроить меня в Петербурге, о чем просил его Герман.

Тогда же он дал мне письмо к академику Шифнеру[94]. Академик заинтересовался тем, что я уроженец киргизской степи, даже обрадовался мне, вообразив, что я киргиз, и несколько разочаровался, узнав, что я русский. И все-таки счел своей обязанностью хлопотать обо мне. Он дал мне письмо к Радлову[95] <…>, который тогда только что приехал из Берлина и еще плохо говорил по-русски. Понес я письмо к Радлову. Хорошо помню дом, в котором, он жил, – дом Китнера на Мойке. Я застал Радлова в постели, он только что проснулся. Будущий академик занимал небольшую студенческую комнату, в которой было тесно от корзин со словарями турецких наречий. Что-то он мне рассказывал о якутском языке, а потом, удовлетворяя желание Шифнера, дал мне письмо к Гагемейстеру[96].

Нечего делать, пошел я и к нему.

Только у Гагемейстра разрешилось недоразумение. Все хотели мне помочь, но не понимали, в чем я нуждаюсь. Я просил достать мне какой-нибудь заработок или устроить меня на место, а они все почему-то поняли (вероятно, повод к тому был в письме Германа), что я, как казак, чтобы попасть в университет, предварительно должен исхлопотать свободу от казачьего звания. Гагемейстер сказал мне, что он слышал обо мне, что обо мне уже хлопочет, что, вероятно, придется хлопотать через великих князей и что уже мобилизован академик Миддендорф[97]. Я сказал Гагемейстеру, что в этом не нуждаюсь, так как получил отставку. Он, расспросив меня о моих планах в будущем, придумал пристроить меня садовником в ботанический сад, пообещал сказать обо мне директору сада и заказал наведаться через несколько дней.

Конечно, в один из первых дней по приезде в Петербург я побывал и у Семенова. Когда я зашел к нему во второй раз и рассказал о своих похождениях с письмами и о том, что Гагемейстер обещал устроить меня садовником в ботанический сад, Семенов мне сказал, что он мне найдет другой заработок. В сад же поступать невыгодно: там будет много черной работы, хотя и около растений, но это меня ученым не сделает, что ходить из сада в университет слушать лекции будет слишком далеко. И я Гагемейстера больше не беспокоил.