Кроме письма к Каткову, Бакунин мне дал еще одно – к своей двоюродной сестре Екатерине Михайловне Бакуниной, начальнице Крестовоздвиженской общины сестер[98].

Я целый месяц потратил, разнося письма от Коха к Шифнеру, от Шифнера к Радлову, от Радлова к Гагемейстеру, это мне наскучило, и я не торопился с письмом к Бакуниной; но, подумав, что в нем Бакунин сообщает какие-нибудь известия, важные для его собственной судьбы, я понес письмо. Снабжая меня письмами, Бакунин говорил: «Письма к Каткову и Коху деловые, помогут вам устроить ваши экономические дела, а письмо к кузине я отдаю вам для того, чтобы у вас по приезде в Петербург был знакомый дом, где бы вы могли отдохнуть, как в родной семье». Если бы я знал, что в письме содержится одна только рекомендация, то я не понес бы его: я боялся, что оно опять породит вереницу рекомендательных писем и мне снова придется ходить от сановника к сановнику. Но, может быть, подумал я, в письме есть и какой-нибудь интерес для его автора.

Я понес письмо и попал на кухню Крестовоздвиженской общины. Одна из сестер проводила меня в квартиру генеральши не по парадному подъезду, а с черной лестницы. Начальница общины приняла меня за какого-то мещанина, ищущего работы, и спросила; что мне нужно, но когда взглянула в письмо, то сделала мне наставление: «Поставьте себе за правило входить по парадному подъезду, а не по черной лестнице». Она сейчас же распорядилась позвать свою сестру Прасковью Михайловну, живущую этажом ниже. «Вот она может лучше всех помочь вам».

И, действительно, вторая Бакунина оказалась очень живой дамой. Она сейчас же начала строить планы, с кем меня познакомить. Во-первых, она тут же написала мне письмо к Константину Дмитриевичу Кавелину. «Это прекрасный человек, и я убеждена, что вы останетесь довольны знакомством и будете меня благодарить». Потом она записала мой адрес, чтобы передать его одному студенту-сибиряку, который должен был меня отыскать, он введет меня в студенческую среду. <…> Впоследствии, действительно, я всегда чувствовал большую благодарность Бакуниной за это письмо: необыкновенная доброта профессора подкупила меня сразу. Во все время моего студенчества я поддерживал это знакомство, да и потом, уже расставшись с университетом, когда случилось приезжать в Петербург, мне всегда было приятно посетить и послушать Константина Дмитриевича. Он тоже нашел полезным познакомить меня со студентами, чтобы ввести в университетскую жизнь. Сначала он пригласил меня прийти к нему утром и познакомил с двумя студентами-кавказцами: Киприяни и Васильевым, думая, что у меня, человека с окраины, найдется точка соприкосновения с кавказцами, тоже уроженцами окраины. В другое утро он меня познакомил со студентом Пантелеевым[99], о нем он сказал, что он будет мне полезен практическими советами: где найти квартиру, где найти дешевый и здоровый обед и пр.

Знакомство с кавказцами у меня продолжалось недолго, а с Пантелеевым я поддерживал дружеские сношения в течение всей своей жизни, но эти сношения начались не тотчас после первого свидания, а спустя года два.