В Томске, самом меркантильном городе в Сибире, жил тогда Бакунин. И читатель ждет от меня интересного рассказа о том, что думал Бакунин о Сибири, о сибирском обществе, о будущем этой русской колонии, но я не в состоянии удовлетворить его желание.

Мой политический багаж был тогда слишком скромен, провинциален, я еще чувствовал себя в такой степени учеником, что не сумел бы формулировать свои вопросы бывшему вице-президенту саксонской республики, если бы захотел их сделать, а сам он [Бакунин], может быть, считал неосторожным давать какие-нибудь указания молодому человеку, стойкость которого еще не была испытана, или, может быть, сибирские вопросы не могли заинтересовать его по своей тогдашней бесформенности. Только случайно у него вырывались оригинальные суждения о Сибири, из которых, впрочем, я запомнил только одно.

Он [Бакунин] мне сказал, что сибирский крестьянин индивидуален. Почему он так думает, оснований он не привел; я запомнил эту фразу только потому, что она была сказана политическим авторитетом, и только вдолге потом я подыскал для нее свое оправдание. Русский крестьянин, землепашец, общинник, коллективист, перейдя через Уральский хребет, превратился в зверолова: жизнь в тайге, часто одинокая наедине с природой, в борьбе с опасностями, требовала от него большой инициативы, и он из коллективиста превратился в индивидуалиста. В то же время земельный простор, найденный крестьянами в Сибири, имел последствием, что на первых порах вместо общинного землепользования в Сибири повсюду завелось заимочное хозяйство.

Так как мне, вероятно, не придется более говорить о Бакунине, то сообщу здесь все, что о нем узнал тогда и впоследствии не из напечатанных о нем материалов. Пропущу только то, что рассказано по моим словам А. В. Адриановым в книге «Город Томск». Издание сибирского товарищества печатного дела, Томск, 1912.

Впервые я узнал о Бакунине в Омске, когда его провозили из Шлиссельбурга в Томск. Гасфорд пожелал видеть его, и Бакунина из тюремного замка привезли в генерал-губернаторский дом. Дежурным в квартире начальника края был мой друг Чокан, который в один из ближайших следующих дней поторопился приехать ко мне и рассказать об этом событии. В прихожую генерал-губернаторского дома, в сопровождении вооруженного конвоя, вошел высокий господин в мохнатой медвежьей шубе. Когда он сиял шубу, Чокан провел его в кабинет начальника края. Состоялась многозначительная встреча двух русских людей, принимавших участие в судьбах австрийской империи, из которых один бился в рядах революционеров, а другой в рядах их противников. Знаменитый ссыльнопоселенец во время свидания держался с достоинством, беспримерным в залах генерал-губернаторского дома. Когда Гасфорд заговорил о пресловутом Германштадте, битву под которым и приниженный омский обыватель считал поражением русских войск, Бакунин сказал генералу: «Это тот самый Германштадт, под которым русская армия была разбита!»

В Томске губернатором тогда был Озерский[80], автор большого труда, описания всех рудников и горных работ в России, а также переводчик книги Мурчисона[81].

Этот губернатор был, конечно, лучше своих предшественников: те были уже чересчур курьезны; Озерский был настоящий ученый, но при старом режиме и русские ученые были заражены генеральской важностью, и потому, кажется, Бакунин, рассказывая о своем визите Озерскому, припомнил один непредумышленный каламбур о губернаторах, сказанный одним из них: «Нас в России сорок «столбов!».

Бакунин был принят во всех домах, начиная с губернаторского. <…>

Само собой разумеется, что Бакунин перезнакомился с томскими немцами. Больше всего он, кажется, сошелся с ветеринарным врачом Германом[82].

Бакунин уговорил Ксаверия Квятковского[83] отдать своих детей в семью Германа и поручить ему их воспитанию, а меня Бакунин пристроил к этим детям репетитором, вследствие чего я очень часто бывал у Германа.

Как-то зашел у нас разговор о боге, и Герман мне сказал: «Об этом вы лучше поговорите с Бакуниным. Самый компетентный судья по этой части, он знает самое последнее слово немецкой философии по этому вопросу». Богословие продолжало интересовать Бакунина и в Сибири. Я помню, он мне как-то сказал: «К народному характеру русских всего больше подходит теократический образ правления». <…>

Всего Бакунин просидел в крепостях восемь лет. Я помню, как он говорил в Томске: «Два года посидеть в тюрьме полезно. Человек в уединении оглянется назад, на прожитую жизнь, обсудит свои поступки, откроет свои ошибки, словом, подвергнет строгой критике всю свою деятельность и выйдет из тюрьмы обновленным и усовершенствованным. Но восемь лет продержать человека в тюрьме – это самая верная система поглупения человека». <…>