После резолюции генерал-губернатора мне объявили, что я могу не ходить более на службу, что я не буду более получать жалованья и могу ехать куда хочу. Я сначала почувствовал некоторую оторопелость. Как это жить без казенного жалованья? Как искать заработок? Такие вопросы мне ранее не приходили в голову. Я почувствовал, что будто я вдруг потерял опору в жизни. Надо было придумать, каким образом выбраться из Сибири в Петербург. И вот какой я придумал план.

У меня в Томске был родственник, золотопромышленник, барон Гильзен[74]. Настоящая его фамилия была Гюллесем фон Мершейд, но томичи звали его просто барон Гильзен. Вот его история. После окончания дерптского университета, прослужив год или два городничим в одном из польских городков, он получил по протекции одного своего дальнего родственника такое же место в Семипалатинске. Отправляясь в пределы Средней Азии, он посетил Дерпт и зашел к своим профессорам. Те радужными чертами расписали ему, в какие благоприятные условия он попал для расширения наших знаний в таинственном центре Азии, и барон увлекся мыслью обогатить науку своими сведениями. По совету профессора он повез с собою в Семипалатинск многотомное сочинение Карла Риттера[75] «Erdkunde von Asien». Приехал он в Семипалатинск ничего не зная по-русски и уже в Сибири научился русскому языку. Долго он ошибался и, например, говорил кучеру вместо «заложи» «положи лошадь в сани». Он был красивый молодой человек, любивший изысканно одеваться. В это время в Семипалатинске жила молодая вдова[76], недавно похоронившая мужа, моего дядю Дмитрия Ильича Потанина, который был одним из самых богатых казаков, он имел 10000 лошадей. Барон женился на моей тетке и сделался обладателем конных табунов. Благородные планы на счет Средней Азии были забыты, барон увлекся светскою жизнью и ее удовольствиями, построил загородную виллу, выкопал пруд и таким образом растратил весь капитал. Пришлось бросить службу городничим и перейти на более доходную – управляющего частным прииском в киргизской степи. Впоследствии ему удалось найти золотую россыпь в Мариинской тайге, и он открыл свой прииск Онуфриевский, куда и переселился с женой и двумя дочерьми.

Вот о нем-то я и вспомнил, когда мне пришлось обдумывать план поездки в университет. Я решил поехать на Онуфриевский прииск и поступить на приисковую службу. Я надеялся, что барон по родственному чувству непременно должен был меня принять. Скопив на этой службе деньги, я рассчитывал добраться до Петербурга.

Весной 1858 года я выехал из Омска и 9 мая приехал в Томск. Наш тарантас (нас было трое: пехотный офицер с пожилой сестрой и я) по Московскому тракту поднялся на Соборную площадь, въехал на Почтамтскую, спустился с Юрточной горы и остановился перед воротами двухэтажного каменного дома с вывеской «Гостиница Петербург». Пока мы ожидали на улице ответа па вопрос, есть ли свободные номера, наш тарантас осадили нищие с протянутыми за милостыней руками.

Для меня это была еще не виданная картина, я видел только города: Омск, Семипалатинск и Усть-Каменогорск, состоящие из одноэтажных деревянных построек, скорее большие села, чем города. Здесь большая улица, большие дома в несколько этажей, тротуары, которых я еще никогда не видел, ворота под домом, о которых я читал только в романах, – все это вместе и, наконец, нищие, окружившие нас, показалось картинкой из романа Диккенса. Еще более это впечатление усилилось, когда мы с громом въехали в ворота. Напившись чаю, мы сели у отворенных окон. Был праздничный день, публика гуляла; большая толпа проходила под нашими окнами, резко отличавшаяся от омской толпы: ни одной военной фуражки, все штатские картузы и цилиндры.

Онуфриевский прииск находился в Мариинской тайге, в системе Яи. Расспросив о дороге, я отправился в тайгу, распрощавшись со своими спутниками. Сначала пришлось ехать по Иркутскому тракту, потом свернуть направо, к тайге. За окраиной тайги можно было ехать в тележке, а затем в последней перед тайгой деревне пересесть в седло и тридцать верст ехать верхом по убийственной дороге. Все 30 верст едешь топью. Дороги, собственно, не было, а была узкая просека, вдоль которой еще торчали пни от срубленных деревьев; просека заросла осокой, образующей кочки, разделенные мочегами со стоячей водой; лощадиные копыта выбили колодцы, и лошадь со всадником или с вьюком поочередно то опускает ногу в колодец, то ставит ее на кочку; имеете с этим всадник то наклоняется вперед, то откидывается назад. Из-под копыт летят брызги и жидкая грязь, которая забрасывает всадников по колено. По этой грязи я ехал целый день и только к вечеру приехал на прииск. Так как я не предупредил барона о своем приезде письмом, то приезд мой был для него совершенно неожиданным.

Он смутился и сначала не знал, как ко мне отнестись, радушно или холодно. Дело в том, что он имел скверное представление о казачьих офицерах, как грубых пьяницах и невеждах. Следовательно, надо быть осторожным. Но, с другой стороны, я был двоюродный брат его падчерицы.

Впрочем, через неделю наши отношения наладились. Он убедился, что перед ним молодой человек, действительно мечтающий об университете. На мою просьбу принять меня на службу он мне ответил: «Какую я вам могу дать службу? Начальником стана или материальным «экономом» вы не можете быть, у вас нет опыта; нарядчиком вы сами не захотите быть, ведь это значит стоять с кнутом в руках над рабочими, копающими землю в разрезе, и следить, не заснул ли кто, чтобы разбудить его ударом кнута. <…> Живите вы в моем доме до осени. Вот вам отдельная комната. Осенью же я собираюсь на родину, в Остзейский край; мне хочется повидать своих сестер. Я увезу вас в Петербург и назначу вам ежегодную стипендию». Я поблагодарил его, на даровой проезд до столицы согласился, а относительно стипендии промолчал, но про себя решил впоследствии от нее отказаться.

Кабинет барона был маленький остзейский оазис в сибирской тайге. Небольшой шкаф с книгами и в нем Риттерова «Азия», немецкие классики, Лессинг, Гете, Шиллер и др., две статуи, Венера Милосская и Венера Медицейская, бюсты Гете, Шиллера и Бетховена; ажурные работы сестер барона и другие их рукоделия и, наконец, витрина, в которой помещались произведения самого барона, тут был вылеплен целый пейзаж: немецкий замок на скале, лес на ее скатах, озеро под скалой (влепленный обломок зеркала), плавающие гуси и утомленный путник, отдыхающий на скамейке. В зале, в переднем углу, висела икона святого Онуфрия, найденная при открытии прииска в тайге. В кабинете барон был непогрешимым немцем, в зале – платил дань русскому духу.

Как бывший дерптский студент, обязанный скептически относиться к предрассудкам, он иногда позволял себе пошутить насчет Онуфрия. Когда к нему приходил управляющий с докладом о дневной добыче золота, он встречал его вопросом: «Скажите-ка, сколько нам сегодня св. Онуфрий подсыпал золота в пески?» И в то же время он постоянно наблюдал, чтобы перед Онуфрием всегда горела лампада.

Несмотря на свое таежное одиночество, барон оставался всегда культурным, как будто он жил не в тайге, а в остзейском городе. Каждый день к утреннему чаю он являлся в туго накрахмаленном воротничке и в панталонах на шелковой подкладке, подглаживаемых горничной ежедневно. Напившись чаю, он шел гулять с собакой. Сначала вверх, потом вниз по речке. И в этом, кажется, заключался весь его надзор. Все заведывание прииском было в руках управляющего. Барон не вмешивался в управление, он царствовал, а не управлял.

Прииск представлял такую картину. В средине группа жилых построек: дом золотопромышленника, контора, дом управляющего, казарма для рабочих; тут же и промывальная машина. Вверх и вниз по речке от этого центра тянулись разрезы и отвалы; это два стана, верхний и нижний; между ними пробиралась речка, не по природному руслу, потому что оно тоже было промыто на промывальной машине. Местами река была пущена по желобам; тут, собственно, пяди земной не осталось на своем прежнем месте, все переворочено, все снято и брошено лопатой на новые места. Где был вековой нанос в несколько сажень высотой, там вырыт разрез или яма в несколько сажен глубиной; где было русло, или самое глубокое место, там теперь возвышаются большие отвалы.

Картина прииска была очень похожа на дом, который только что оставили грабители: подушки и перины сброшены с кровати, ящики из письменного стола и из конторки валяются на полу; шкатулка разломана, золото и драгоценности унесены. Некоторое пространство вокруг прииска очищено от леса и усеяно оставшимися пнями; кругом всего хвойная тайга, точно дали острога.

Управляющий прииском был томский мещанин, высокий и здоровенный мужчина, с глазами навыкат, за что рабочие называли их «рачьими глазами». Рабочие не любили управляющего за его жестокость.

Осенью были пробиты шурфы и взяты из них пробы, чтобы определить богатство россыпи на нетронутых еще местах; пробы дали отличные показания, ввиду этого контингент рабочих на это лето был значительно увеличен, работало четыреста человек. С весны началась промывка вскрытых, будто бы богатых, приисков. Оказалось, что пески были в действительности вдвое беднее против осенних показаний. В толпе рабочих начались разговоры. Обвиняли управляющего, будто бы он устроил ложное показание шурфов: в них было тайно подсыпано золото перед пробой; говорили, будто он вступил в заговор с теми томскими денежными тузами, у которых кредитовался барон, чтобы дать им возможность объявить его несостоятельным и учредить над прииском «администрацию». Для рабочих стало уже в половине лета ясно, что вместо проектированных четырех пудов золота к осени будет намыто не более пуда, и барону придется распустить народ, не заплатив ему за труды. Поэтому они нашли бессмысленным продолжать работы. Они оставили разрезы, снесли к конторе кайлы и пешни и потребовали расчета.

Контора настаивала на продолжении работ; толпа начала шуметь. Гнев ее обрушился на ненавистного управляющего. Она осадила его дом. Управляющий запер двери и окна закрыл ставнями. Рабочие принесли бревно и начали разбивать двери. Тогда вышел к толпе сам барон и уговорил ее разойтись.

Жизнь на прииске замерла. Разрезы стояли пустые, они перестали кишеть народом. Полетело в Томск донесение о бунте; приехали плацдармы; кончилась история тем, что рабочих отпустили по домам. Прииск совсем обезлюдел. Осталось только несколько десятков старых рабочих, которые служили на прииске около 5-10 лет. На бароне считалось до 70 000 [рублей] долгу; он рассчитывал, что это лето даст ему такую богатую добычу, что он погасит значительную часть долга, но эта надежда рушилась. Старые рабочие так сжились с прииском, что никак не могли примириться с его закрытием; они хотели поддержать барона, устроили в своей среде сбор, принесли ему 300 рублей и просили его на эти деньги доехать до Томска и там отыскать новых кредиторов; они думали, что у барона нет денег даже и на выезд в Томск.

Вместе с банкротством барона, с разрушением надежд рабочих на заработок и я почувствовал себя банкротом. Приходилось уезжать с прииска в Томск с пустым карманом. Барон, прощаясь, со мной, выражал большое сожаление, что так случилось, и обещал, когда выедет в Томск, все-таки позаботиться о моей судьбе. Я попросил его только об одном – дать мне письмо к Бакунину[77], который жил тогда в Томске и с которым барон был знаком. Когда я говорил об этом письме, то вовсе не думал найти в Бакунине человека, который может найти средства на мою поездку в Петербург; одно, чего я хотел, – сочувствия моим планам.

Разумеется, первым делом по моем приезде в Томск было пойти к Бакунину. Тогда он только что женился и жил в купленном им доме, на Ефремовской улице. Он познакомил меня со своей женой, Антониной Ксаверьевной, урожденной Квятковской[78].

По мере возможности Бакунин создал себе в Томске немецкую, или западно-европейскую атмосферу. В зале он поддерживал температуру, какая бывает зимой в домах северной Италии. Водил знакомства с немцами, особенно часто у него бывал ветеринарный доктор Герман; в его доме жил садовник, немец из ссыльных. Иногда ходил в кирку или, как он выражался, «к немецкому богу». Вероятно, у него была потребность поболтать с немцами или с французами.

Мои отношения с бароном Гильзеном, как я раньше сказал, установились не сразу; он отнесся ко мне сдержанно, – иначе вышло в доме Бакунина. Может быть, причиной этого было то, что я к нему явился с письмом барона. Бакунин сразу отнесся с доверием к моим планам, и когда меня заставало новое лицо, то он рекомендовал меня молодым человеком, жаждающим знания, едущим из Омска в Петербург.

Помню, как один из его гостей удивился: «Как так, вы из Омска поехали в Петербург через Томск?» Бакунин ему возразил: «Такие курьезы в жизни бывают. Вот я из Петербурга в Томск приехал через Париж».

В кабинете Бакунина был шкаф с книгами, это была библиотека декабриста Батенькова[79], которую у него купил Бакунин. Батеньков продавал свои книги с таким напутствием: «Сибирь – страна малопросвещенная и бедная книгами, нужно держаться правила не увозить из нее книг. Я уезжаю, но книг не увожу, а продаю вам и вам рекомендую, если поедете из Сибири, не увозите их, а продайте здесь же». В этом собрании был «Космос» Гумбольдта в русском переводе, «Магазин», издание Фролова, и др. Я ходил к Бакунину, чтобы брать у него книги для прочтения. Я прочитал «Космос» и «Картины природы» Гумбольдта. Дело с моей поездкой в Петербург застыло. Обстоятельства барона Гильзена не поправились. Он выехал в Томск и, в самый разгар своих хлопот и поисков займа, умер скоропостижно.

Мои надежды найти средства на поездку рушились. Я начал, наконец, подумывать, нельзя ли мне совершить путь до Петербурга пешком, как Ломоносов. Почему-то сразу я не мог решиться на это; казалось очень трудным переменить платье; нельзя же было пуститься в этот путь, примкнув к обозу и вступить в компанию с ямщиками, – в городском пиджаке и городских сапогах. Я думал, что надо купить зипун и бродни, но это переодевание походило на комедию. Боялся, как бы людей не насмешить. <…>