В то время, когда я был в Омске, сюда выехал из своих путешествий П. П. Семенов и познакомился со мною. Приехав в Омск, он отыскал сначала Чокана, с которым уже был знаком по Верному, и они вдвоем приехали ко мне. Я был занят в это время выписками из архива «военно-походной канцелярии генерала Киндермана»[70], который составляет самые старые тома омского областного архива.

П. П. Семенов заинтересовался списанными мною документами, которые служат данными для истории наших сношений с ближайшими частями Средней Азии, потом пересмотрел гербарий, составленный мной в долине Чарыша, причем удивил меня тем, что он мог каждому растению дать латинское название; и, пока он сидел у меня, он все говорил мне, что мне нужно выбраться в Петербург в университет, а если останусь в Сибири, то из меня ничего не выйдет, что так и останусь простым казачьим офицером. <…>

Остался у меня в памяти мой визит к П. П. Семенову в Омске. Я застал его еще в постели; он вышел ко мне, накинув на плечи легкую, изящную альмавиву. Он показывал мне свои записки и учил работать, настаивал на экономии времени, советовал не зарываться в мелочах, останавливаться на наиболее важном. Все это время я был под обаянием другого, столичного мира. Незадолго перед этим я прочитал в «Вестнике Географического Общества» путевую заметку Семенова, вероятно, написанную в Тянь-Шане, автор вставил в статью две строчки на английском языке из Байрона о парящем над дном долины орле; передо мной был представитель богато-культурного мира, такая редкость в омском захолустье, и этот высококультурный человек был потомком какого-нибудь старого боярина.

П. П. Семенов уехал из Омска, а я остался ждать последствий его письма к его дяде; но долго я не получал никаких известий из Петербурга и начал уже думать, что нужно отказаться от надежды на эту протекцию. Но отказаться от мысли поехать в столицу я уже не мог. П. П. Семенов разбудил во мне аппетит, который ранее был заглушен сознанием моего крепостного положения. Я тоже начал мечтать об университетской аудитории и о берегах Хуху-Нора.

Надо было придумать какой-нибудь выход из казачьего сословия. Выходы были, но очень редкие и затруднительные. Например, простые казаки иногда назначались в жандармы и после жандармской службы уже не возвращались в казачье сословие. Грамотные казачата выбирались в топографы и, прослужив 12 лет в звании простого топографа, получали офицерский чин и могли поступать в пехоту. Это тоже был выход из войска, но оба эти выхода для меня были неподходящи. Еще был выход: казаков, знающих киргизский язык, брали в переводчики при полицейских управлениях в киргизской степи; за заслуги по службе они получали гражданские чины и исключались из казачьего сословия. Всеми этими лазейками могли выскользнуть из казачьего сословия только простые казаки. Для офицеров же открывались два пути: один – поступить в академию генерального штаба. Но я не рассчитывал на успех на этом пути. Из сибирского войска был только один случай выхода через академию генерального штаба. Другой выход – по болезни. Был такой случай, один есаул вышел по болезни из войска и поступил на гражданскую службу, но я, к сожалению, был здоров и не мог воспользоваться этим способом.

В эту пору моих мучений меня пригласили как-то на именины одного казачьего офицера. В обществе гостей, состоящем из казачьих офицеров, я шутил по поводу последнего приказа военного министра, которым давалось военному начальству право предлагать офицерам выйти в отставку без объяснения причин начальнического неудовольствия; и офицер, получивший отставку, терял право быть вновь принятым на службу. Я говорил офицерам, что я бы с удовольствием воспользовался этим приказом, если бы мой полковой командир ни за что ни про что выгнал меня в отставку, согласно этому приказу, не объясняя причин, я был бы ему бесконечно благодарен. Я отказался бы от своего сословия и поехал в университет, но, к сожалению, к приказу сделана приписка: этот приказ на казачьи войска не распространяется. Вся армия была недовольна приказом, для казака он был бы благом, но этим благом ему нельзя было воспользоваться. Досадная эта фраза очень часто встречалась в приказах в военном начальстве. Мы часто применяли ее к себе с горькой иронией.

Был такой случай: один мой товарищ, казачий офицер Чукреев, был обвинен в утрате 300 руб. казенных денег; он был полковой казначей, и вот однажды в полковом ящике не оказалось этой суммы; сам он нам, своим товарищам, говорил, что эти деньги вынул из ящика полковой командир, но положить назад забыл. Присудили, чтобы офицер выплатил сумму из своего жалованья. Он был хорунжий, получал 72 руб. в год и хотя платил в рассрочку, но ему было это тяжело, человек он был очень бедный. Я этому бедняку говорил: что вы не судитесь со своим полковником? Отчего не хлопочете? Вы знаете Евангелие; там сказано: «Толцыте и отверзнется, просите и дастся вам». И бедняк мне отвечал: «Евангелие на казачье войско не распространяется». Я привел этот анекдот в параллель к министерскому приказу в разговоре с гостями.

Бывший среди гостей казачий полковник вмешался в наш разговор. Он сказал мне: «Вы напрасно думаете, что находитесь в безвыходном положении: вы можете подать прошение об отставке по болезни, и вас выпустят». – «Я знаю, – ответил я, – но я здоров, следовательно, мне нужно добыть от доктора ложное свидетельство, заплатив за него порядочную сумму денег, а у меня их нет». – «Вздор, дадут и без денег». – «В таком случае – я завтра же пойду к атаману».

И действительно, на другой день я навесил на себя шашку и отправился к атаману. В то время атаманом был генерал Кринский[71], человек либеральный, родом из польских татар, но не мусульманин, а католик, приятель Спасовича[72], генерал в молодости читал «увражи социалистов», как он сам выражался, читал Прудона, Луи Блана[73] и др. Генерал кончил московский университет и потом поступил на военную службу.

Когда я изложил ему свою просьбу, он сказал: «Великолепно, я вас одобряю. Вы это прекрасно надумали; но ведь вам нельзя: вы должны 25 лет служить». – «По болезни, ваше превосходительство». – «А! По болезни? Это значит, вам нужно придумать какую-нибудь болезнь, которой у вас не существует. Хорошо, это можно. Я сам попрошу войскового доктора, чтобы он вам что-нибудь придумал».

Войсковым доктором был поляк Войткевич, добродушный старик. С благословения генерала он мне придумал грыжу, в котором боку, я теперь не помню, будто бы мешающую мне ездить верхом. Доктор, вручая мне свидетельство, несколько раз повторил: «Смотрите же, не забудьте, в котором боку у вас грыжа».

Прошение мое пошло установленным порядком. Главное решение зависело от генерал-губернатора Гасфорда. Когда начальник штаба пошел к нему с докладом, я решил ждать его возвращения у него в канцелярии. Все чины и писаря разошлись, и я бродил в пустых комнатах, мучимый сомнениями. Наконец начальник штаба вернулся. Что-то он скажет? «Генерал-губернатор согласился дать вам отставку, но приказал предупредить, что если вы подадите прошение о поступлении в гражданскую службу, он вам откажет». Я ответил, что я подал в отставку с намерением ехать в университет и что даю военным генералам клятву никогда не поступать на государственную службу.