За семь лет службы я познакомился с отрицательными сторонниками сибирской администрации, но в полку я наблюдал их в лице полкового командира Мессароша, в Омске в лице генерал-губернатора Гасфорда. В первом случае от безобразной жестокости начальника страдало только тысяч пять казаков, во втором миллионное население терпело от злоупотреблений под управлением ослепленного властью генерал-губернатора. Гасфорд отличался феноменальным затмением ума. Он на университетской скамье прошел три факультета, подобно Герцену. В его голове была масса научных фактов, богатство, не приносившее ему никакой пользы. Гутковский про него говорил: «Представьте себе огромный шкаф, наполненный трактатами по трем факультетским знаниям, который потом подняли на воздух и встряхнули так сильно, что содержание его переболталось: все книги рассыпались и их страницы перемешались. Вот это – голова Гасфорда». «Искра», сатирическая газета шестидесятых годов, немало рассказала курьезных анекдотов о Гасфорде, под вымышленным именем «Оксенкопф» (три бычачьих головы – герб Гасфорда). Он удивлял подчиненных своим самомнением и чванством. Вынув из жилетного кармана карандаш, чтобы что-то записать, он показывал этот карандаш или точнее небольшой остаток карандаша и с важностью произносил: «Вот карандаш, которым были подписаны условия мира после битвы под Германштадтом в 1848 году»[63].

Омская крепость в половине XVIII столетия стояла на самой границе государства, но в половине XIX, во время Гасфорда, граница отодвинулась на 1000 верст к югу, крепость потеряла всякое значение, а Гасфорд задумал укреплять ее, начал строить вооруженные казармы, и это не более как только за десять лет перед тем, как крепость решено было упразднить и срыть валы. Он позабавил также военных инженеров своим проектом вооруженных гумен, которыми хотел окружить городок Копал в киргизской степи, чтобы отнять у киргиз возможность убивать и грабить молотильщиков. Всего нелепее был его проект о религии средней между христианством и мусульманством, имевшей целью облегчить переход киргиз в православие. Над этим проектом особенно любил потешаться К. Д. Кавелин, который называл государственную выдумку «Высочайше утвержденной религией».

Самомнение генерала было необыкновенно; когда один ловкий чиновник, во время поездки генерала в Березов заявил ему, что самоеды и остяки в восторге от его благодеяний, желают поставить и приказал секретарю приготовить доклад в Петербург, и только в Омске нашлись более умные советники, которые объяснили генералу, что как будто бы не особенно ловко хлопотать при жизни о своем памятнике. <…> Когда Гасфорда сменили, он, если верить Чокану Валиханову, о своем преемнике генерале Дюгамеле[64] выразился: «Ему там уже нечего делать. Я все покончил». Генерал был убежден, что он ввел в крае порядок, что больше уже улучшений не требуется, что злоупотребления сделались невозможными и край благоденствует.

А между тем в то время, когда генерал, как дитя, тешился германштадтским карандашом, когда он в самом деле верил, что остяки и самоеды в восторге от его управления, в крае происходила дикая вакханалия произвола подчиненных ему властей. Все должности были оценены и продавались за определенную сумму; львиная часть этих поборов доставалась советнику главного правления Почекунину[65], в которого Гасфорд особенно верил. Взятки брались откровенно: мелкие власти, зная, что им все пройдет безнаказанно, чинили безобразия; все это делалось у всех на виду, все знали, но ничего не знал об этом ученый генерал-губернатор.

Истинное положение дел в Западной Сибири начало открываться только после того, как назначили в Тобольск губернатором Арцимовича[66], зятя сенатора Жемчужникова[67]. Арцимович нашел в губернии самое разнузданное чиновничество; он довел это до сведения Гасфорда и просил о смене преступных чиновников, но обвиненные Арцимовичем нашли защиту в советниках главного управления, которыми они были поставлены на места, конечно, за деньги. Началась борьба между Арцимовичем и Гасфордом. Арцимович разоблачал омских советников, Гасфорд никак не мог согласиться, что он в течение нескольких лет ошибался, и мерзавцев считал честными людьми. Он взял своих советников под свою защиту.

Законодатель, создавший сибирское уложение, учреждавший при сибирских генерал-губернаторах совет из чинов, назначаемых петербургскими министерствами, имел целью ограничить произвол сибирских генерал-губернаторов, но история посмеялась над законодателем. Те самые чины, которые призваны ограничивать произвол власти, сами стали потатчиками произвола. Арцимович начал борьбу с тобольскими взяточниками; омские советники выступили на защиту их.

Арцимович, чувствуя себя бессильным в этой борьбе, хотел оставить губернию, но его тесть, сенатор Жемчужников, уговорил его во благо края и его несчастного населения остаться на месте и продолжать кампанию против Омска. Сенатор обещал поддержку своему зятю: он увлекся мыслью доставить торжества правде и на омских советников стал смотреть почти как на личных врагов.

Из переписки с тобольским губернатором, выдержки из которых напечатаны в сборнике биографических данных об Арцимовиче, изданном под редакцией А. А. Корнилова[68] собственно в статье тобольского чиновника Cкpoпышeвa[69], видно, как Жемчужников презирал омских советников. Он называл их «омскою сволочью».

В то время, как я доживал свои последние дни в Сибири, эта «омская сволочь» была в полном своем могуществе. Она весело жила в Омске, имела хорошие дома, комфорт.

Хотя сибирское общество в то время не могло относиться к этим сибирским сановникам с такой критикой, какая, благодаря историческим разоблачениям, стала возможна теперь, но и тогда в Омске были лица, относившиеся к этой «сволочи» критически, и некоторые из критических замечаний залетали в те низы, в которых вращался я. Ко дню моего отъезда из Омска я начал определять задачу молодого сибиряка, охваченного идеями о свободе, науке, о прогрессе и просвещении и решившего ехать в университет; таким образом: он должен набраться на университетской скамье тех же знаний, какими владеют эти незаконные цари сибирской жизни, в той же мере или даже больше, а потом вернуться в Омск, вступить в борьбу с ними и победить их тем же орудием, каким они вооружены. <…>