Пирги – селение в двух часах пути на автомобиле от Хоры, одна из главных достопримечательностей Хиоса. Все, кто приезжает на Хиос, обязательно отправляются увидеть его. А наш знакомый Перно даже прожил там несколько месяцев, чтобы изучить и описать жизнь и обычаи его жителей. И, действительно, это стоит затраченных усилий. Это одно из самых интересных греческих селений – селение с ярко выраженным и совершенно своеобразным собственным характером.

Хиосцы говорят о нем как о чем-то чуждом их острову и удивляются нравам и обычаям здешних жителей, которые ничем не похожи на прочих жителей.

Что жители Пирги отличаются от всех прочих хиосцев, видно с первого взгляда. Рядом с остальными жителями острова они словно кустарники, растущие в саду с плодовыми деревьями. Они совершенно индивидуальны во всем, и вместе с тем в них есть что-то таинственное. Никто на Хиосе не мог сказать мне, ни откуда они прибыли, ни когда обосновались на острове. У этих пришельцев есть что-то загадочное и беспокойное от кочевого племени цыган. Даже по виду их селение отличается от прочих селений Хиоса. Дорога к нему проходит мимо селений Места, Каламоти, Армолия, ничем не предвещая и не указывая на то, что дальше находится Пирги. На Пирги указывает только пейзаж, поскольку даже пейзаж меняется при приближении к селению: вместо приветливого и спокойного, обильного мастиковыми деревьями, он становится каменистым, бесплодным, странным, образуя вокруг селения, в которое вы едете, нечто вроде децентрализирующей зоны. Это словно результат воображения, приготовившегося к чему-то необычному. Не знаю. Мне показалось, что возле Пирги природа полна враждебного молчания… Несколько старух из Пирги, направлявшихся в свои поля, только усилили впечатление от атмосферы всеобщей отчужденности по мере приближения к этим неведомым будоражащим местам. Старухи с лицами морщинистыми и почерневшими, словно у фараоновских мумий, со смешными белыми вязанными перчатками на руках были одеты самым эксцентрическим образом: на них была грязная белая юбка, наполовину прикрытый большим оранжевым платком корсаж, а вокруг головы обмотан огромный тюрбан, как у янычар, с толстым и плоским кругом на верхушке, как у продавцов бубликов, существующим для того, чтобы удерживать в равновесии лоток. Они шагали мужским шагом, ступая ногами, похожими на корни деревьев, не оборачиваясь, чтобы глянуть на нас, и это мимолетное явление, неожиданное и вместе с тем несколько карнавальное, произвело на меня странное впечатление.

Вскоре, в расселине невысокого холма, я увидел у себя под ногами вытянувшуюся в длину равнину, совсем золотую от стогов с колосьями и лежащих снопов пшеницы, залитую ослепительным светом, а в глубине ее – амфитеатр из серых каменных домов, прильнувших вплотную друг к другу вокруг высоченной генуэзской башни, которая возносила свои грозные мощные зубчатые стены в беспредельной светлой голубизне неба. Это был Пирги.

Вот что пишет о нем Перно:

«Представьте себе в глубине большой равнины с низкими кустарниками, окруженной низкими холмами, скопление полигональных стен, над которыми возвышается квадратная наполовину разрушенная башня. Таинственность и запустение бродят по этим камням. Можно было бы сказать, что находишься перед огромной крепостью былых времен, разрушенной в наказание за кто знает какие злодеяния… Все это хранит вид какой-то враждебности: крепость с зубцами, наружные постройки, прильнувшие друг к другу таким образом, что образуют непрерывный пояс, входные ворота, в настоящее время зияющие вширь, но когда-то, конечно же, укрепленные и запертые…»

Именно таково первое впечатление. Кажется, что перед тобой каменный поселок иных времен, покинутый в нашу эпоху из-за какого-то тяжелого неуничтожимого проклятия. Солнце безжалостно разит своими лучами это каменное нагромождение, которое не радует ни одно дерево, усиливая тем самым его пустынность. У входа в селение стоял старый колодец, а вокруг него несколько женщин разного возраста, одетые так же странно, как и встреченные нами в пути таинственные старухи, стирали белье. Я вышел из автомобиля, чтобы сфотографировать эту живописную сцену, но они сразу же принялись кричать пронзительными голосами, словно перепуганные утки, переговариваться между металлическими голосами на непонятном языке и настойчиво прятать свои лица.

Отчаявшись сфотографировать их, я снова сел в автомобиль, и мы отправились в селение. Автомобиль с трудом пробирался по темным и молчаливым узким улочкам, ограниченным высокими стенами. Молодые и старые женщины сидели на пороге у домов и занимались тем, что прокалывали зеленые листья табака и нанизывали их на веревку. Эту работу они проделывали механически, не останавливаясь, смотря, как мы проезжаем мимо: в их взглядах не было ни малейшего любопытства. Глаза у них были блестящими, но вместе с тем и холодными, загадочными и обеспокоенными. То, что делало их еще более чужими и отличными от всех прочих гречанок, даже более, чем их странные тюрбаны или платки ярких цветов на корсажах, были сами их глаза, а также круглые лица, похожие на отделанную кожу в обрамлении блестящих черных волос, подстриженных под польку на лбу и возле ушей. Неподалеку я увидел младенцев, брошенных безразлично на земле улицы, большинство которых было покрыто множеством прыщей, ран и мух. Мухи! Нигде больше я не видел столько зла от них, как в Пирги. Они кружились вокруг людей, животных и уличных нечистот, вокруг висящих в мясных лавках туш, в магазинах и кафе, составляя как бы единое тело со всем селением…

Пирги производил отвратительное впечатление, и это впечатление только усиливал интерьер домов, который я видел, проезжая мимо: он был погружен в заплесневелый полумрак, тесный и прокуренный, а люди, куры и животные, казалось, жили там в тесном контакте друг с другом.

Еще одно впечатление от Пирги заключается в том, что, насколько я могу судить, селение вовсе не гармонируют со своими жителями: оно чуждо им своим обликом. Что касается последнего, то я мог бы сравнить их с просторной и некогда роскошной одеждой на худосочном и грязном теле. Домов здесь непропорционально много относительно числа жителей, они занимают большую площадь, хотя и льнут вплотную друг к другу или же отдельны друг от друга улочками столь узкими, что едва позволяют разойтись друг нагруженным ослам. Все дома большие, высокие, сооружены из крупного тесаного камня, крепкие и настороженные, как крепости. Многие из них были разрушены страшным землетрясением 1881 года, а их развалины остались на месте, не препятствуя нынешней жизни. Центральную площадь окружают старые дома с фасадами, странным образом декорированными снизу и доверху резными геометрическими узорами и пепельно-черными цветами, напоминающими, хотя и неопределенно, декорированные фасады средневековых домов Загреба и Тироля. Опять-таки узкие улочки с высокими домами, соединенные между собой то тут, то там тонкими арочными перекрытиями и продолговатыми темными сводами, – точные копии узких улочек средневековой Генуи. Память о генуэзских завоевателях увековечивает также высокая генуэзская башня, у которой теснятся дома, словно цыплята под защитой крыльев у курицы.

В таком окружении пиргийцы выглядят не как постоянные жители, а как временно ставшие на постой: их медно-черные лица, холодная и почти враждебная манера смотреть на чужака, горловая манера разговаривать, блестящие глаза, тюрбаны на женщинах, нечистоплотность, странные обычаи и добровольное отчуждение от остального Хиоса и нынешней жизни, все это создает впечатление, что когда-то Пирги был населен торговцами и жил в тесном контакте с Западом, но затем его население, неизвестно когда и при каких обстоятельствах, все разом покинуло свои дома, так что впоследствии люди кочевого племени, проходя однажды в своих скитаниях мимо этого пепельно-каменного пустынного и полного тишины поселка, остановились, чтобы разбить здесь лагерь, и остались здесь прозябать среди камней…