Ужас катастрофического землетрясения полностью сохранился в Кампосе вплоть до нынешнего дня. Большая часть разрушенных старых замков не была восстановлена. Можно часами бродить по пустынным пыльным извилистым улочкам Кампоса между обрушившихся или расколовшихся высоких стен садов, не встретив ничего, кроме немых развалин роскошных архонтиконов, покрытых темноватой патиной времени и солнца и хранящих в сладостном умиротворенном свете свирепость землетрясения. Под голубым небом высятся трагически их наполовину обрушившиеся своды и зияющие в пустоту окна. Их моментальные ступени не ведут никуда, а величественные двери, распахивающиеся от толчка чужой руки, открываются в заросшую травой пустоту…

Сердце сжимается от кошмарного молчания катастрофы, которое покрывает, словно паразитический плющ, старые замки, в которых когда-то текла богатая и гармоничная счастливая жизнь. Я посетил многие из этих замков. Некоторые, совсем немногие, производят извне впечатление, что их ничего не затронуло. Их сводчатые пилоны, крепостные стены и просторные террасы обладают старинным великолепием. Кажется, будто в них до сих пор обитают потомки тех богатых судовладельцев и банкиров, которые образовали на Хиосе класс крупной буржуазии с неизменными принципами и с неизменной внешностью, торжественность которых основывалась на огромном высоком цилиндре и трости с набалдашником из золота или слоновой кости. Но едва войдя во двор, вы сразу же оказываетесь в атмосфере заброшенного кладбища, на котором даже имена мертвых стерлись. Катастрофа словно сплела здесь паутину молчания и пустоты. То, что осталось от былого величия в замке Раллисов, создает впечатление отрешенных театральных декораций, стоящих на убогой голой сцене. Большие сводчатые ворота с красными и потемневшими тесаными камнями высятся у входа в сад, бесполезные и смешные, поскольку стены справа и слева обрушились. Дворцовая лестница с тонкими колоннами оканчивается у пустоты обрушившейся террасы, высокие выцветшие своды образуют темные дыры в ярком свете двора… В замке Роидисов катастрофа еще полнее. Комнаты бельэтажа превращены здесь в хлев для коров: они полны мрака, паутины и резких запахов влажного сена и теплого навоза. Разрушенные стены и обрушившиеся террасы довершают картину катастрофы. Несколько лет назад старый слуга Эммануила Роидиса, автора «Папессы Иоанны»[97], еще жил среди этих развалин, и его существование составляло своего рода соединительное звено между тем временем и нашим. У него тоже была неизменность господ, о жизни которых он говорил с большим почтением. Теперь этот старый слуга уже умер, а развалины стали безликими и словно отдалившимися от нас. Я посетил также замок Галатоса, о котором стихотворение в моих детских «Новогреческих чтениях» рассказывает, как он, запыхавшись, бежит в горах Хиоса, стараясь спастись от преследующих его турок. Вспомнилась его маленькая дочь, следовавшая за ним этом безумном бегстве:

Однако все это было далеко, как в сказке, и словно вообще никогда и не существовало! Семья бедных крестьян, прозябавшая в старинном разрушенном замке, не могла сказать мне ничего о былых владельцах. Времена изменились. В результате уничтожения наследования старинных семей или рассеяния их потомков стали падать их разрушенные архонтиконы, их сады и парки оказались в руках мелких буржуа или крестьян, которые, будучи не в состоянии отстроить их, ограничились тем, что проживают только в нескольких комнатах бельэтажа, сохранившихся, конечно же, после страшного землетрясения, и живут сегодня как те паразитные растения, которые можно видеть среди развалин.

Их жизнь в этих снятых позолоченных рамах обладает живописностью беженцев. Грязные полуголые дети играют на помпезных лестницах, по которым когда-то поднимались и спускались горделивые дамы в тянущихся за ними по земле шелковых платьях. Крестьяне во фраках с узкими лбами и небритыми загорелыми лицами проходят в дверь, где когда-то, в начале прошлого века ходил в огромном высоком цилиндре месье Джани; низенькие толстые женщины из народа ходят туда-сюда, занимаясь хозяйством, под высокими сводами, архитектурный декор которых испорчен побелкой, настойчиво осуществляемой новыми обитателями; куры клюют зерна на земле или неподвижно стоят у разрушенных стен просторных веранд; беспородные собаки зевают, лежа во дворе; запах прогорклого оливкового масла и сигарет идет изнутри разрушенных замков…

Однако не торопитесь иронизировать над этими бедными людьми, потому что им Кампос Хиоса обязан сегодня тем, что не превратился в бескрайнее кладбище с кошмарной атмосферой смерти. Они хоть и не отстроили разрушенные замки, но сохранили живой поэзию и несравненную красоту Кампоса – его цветники и сады. Благодаря им, ворот постоянно вращается в мощенных плитами дворах, в тени виноградных беседок, переливая воду из глубоких колодцев в канавки сада. Сотни тысяч апельсиновых и лимонных деревьев покрывают своей зеленью Кампос, а весной, изливают до сих пор до самой Хоры и до моря восхитительный аромат своего белого цветения. Плющ и вьюнок соревнуются между собой в том, кто больше прикроет собой печальную наготу развалин, а цветы заполняют дворы и клумбы в садах. Сидя на большой террасе одного из домов Кампоса и устремив взгляд на бескрайнюю зелень, можно снова испытать точь-с-точь то же впечатление от райской красоты и безмятежности, которые испытывали иностранные путешественники, посещавшие в Хиос в былые времена, и от которого приходил в восторг Ламартин[98]. Разрушенные турками и землетрясением, утопающие в море зелени замки издали создают ложное впечатление целостности. Зелень бесчисленных лимонных, апельсиновых и мандариновых деревьев светится в ярком свете. Вдали золотится море, а за ним окутанные светлой дымкой, которая растворяет их очертания и цвет, горы Малой Азии кажутся лишенными подножья и вообще материальности. Божественное спокойствие разлито всюду. Весь Кампос дышит медленно и безмятежно, и каждый вдох свежего пассата доносит до террасы, на которой я сижу, его благоуханное дыхание. Цикады на деревьях приводят молчание в содрогание, и, убаюканный настойчивыми однообразными вздохами деревянных воротов, я чувствую, как душа моя мягко погружается в сон безмятежности.

Только здесь да еще на восхитительных берегах Сорренто я так сильно жил счастьем настоящего момента – счастьем, сотворенным далекой покинутостью души и тела на свету, в свежести и запахах, благодаря тому настроению, которого желал поэт, писавший: «О, не знать бы ничего! О, не желать бы ничего!…». Странно: Сорренто ведь тоже подвержен землетрясениям, как и Кампос Хиоса. Можно было бы сказать, что природа пожелала уравновесить всюду свою угрозу улыбками, а их кратковременность – еще большей красотой, как случается с теми существами, которые обречены умереть юными и обладают красотой и очарованием, которых нет во всей их совокупности у других существ. Действительно, плоды в этих сейсмичных местах, более сочные, чем в других, воздух более благоуханный, а над ними простирается абсолютная безмятежность, в которую природа погружается перед тем, как разразится внезапная сильная гроза…

Я провел в Кампосе Хоры несколько незабываемых часов. При этом в двух архонтиконах, где продолжают проживать потомки тех, кто построил их, кроме красоты природы, я увидел также образ жизни, некогда знакомый Кампосу. Это были дома семей Калвокоресисов и Каравасов – два самых прекрасных сегодня и самых гостеприимных дома Кампоса. Первый из них сохранил изящество и торжественность старого времени. Его владельцы встретили меня с благородством без напыщенности, но также и без излияний чувств, с тем благородством, которое и не напускное, и не желанное, но обладает удобством и естественностью, которые создает воспитание и наследственность семейств благородных предков. Там я чувствовал себя так, как в домах английских country gentlemen. Стены украшали семейные фотографии и портреты, мебель была проста, но без фамильярности, а атмосфера старого времени обволакивала все тишиной. В доме Каравасов, где отрешенный от своей эпохи поэт Аристид Каравае жил жизнью Гесиода, утопающий в цветах и тени деревьев сад напоминал цветочные сады итальянских озер, тишина которых пропитана ароматами и обладает совершенно женской красотой. Ни один звук жизни не проникал через густую листву. Даже свет не проникал вниз, не будучи профильтрован ее таинственностью. Тень и тишина существовали рядом, словно два призрака молодых женщин, прохаживались по этому саду красоты или отражались, забытые, на зеленоватой поверхности вод мраморного бассейна, вокруг которого свисали гирлянды темного плюща. Вода из колодца с воротом непрестанно изливалась из пастей мраморных львиных голов в этот бассейн с влажными и глубокими тенями, а их музыкальный шепот делал очарованный покой сада еще более впечатляющим.

Если бы два эти впечатления соединить в одно, можно было бы получить в единой композиции картину и окружение старой хиосской аристократии, процветавший, словно редкий цветок, в те времена, когда вся остальная Греция была областью, в которой даже самая элементарная цивилизация была еще неизвестна…