Первый воздушный перелет делают ради новизны – чтобы испытать новое ощущение и рассказывать затем со скрытой гордостью о знакомстве и с этим средством передвижения. При этом говорят: «Слетаю, посмотрю, что это такое!»

А посмотрев, уже не хотят путешествовать по-другому: всякий раз, когда возможно, будут летать по воздуху. Первый полет предоставляет как раз то, чего, как думали ранее, у самолета нет, – ощущение безопасности. Мысль об опасности и страх прекращаются сразу же, в первые же минуты. Остается только наслаждение от устранения расстояния. Час на самолете – все равно, что восемь часов на греческом поезде, два часа на гидроплане – восемнадцать часов на корабле. Поэтому естественно, что после полета на самолете, всякий другой способ передвижения кажется отсталым, утомительным и безнадежно медленным… Так было и со мной: когда я решил отправиться на Митилену, то даже не задумывался о выборе транспорта, и отправился на гидроплане «Аэроэкспресса».

На этот раз не было ничего из восторгов моего первого полета в Патры. Я занял место в гидроплане так, словно предстояла небольшая загородная поездка на автомобиле. Впрочем, погода была идеально прекрасная, а пилот был ветераном воздухоплавания. Взлет с моря произошел без малейших затруднений. Проскользив по водам Фалера до самой Кастеллы, гидроплан слегка поднялся и взял направление на Суний.

Было 9.03 утра. Через пять минут мы уже пролетели над поросшими соснами скалами и кружевными бухтами Вульягмени…

Море было безмятежно и сверкало бесконечным множеством бриллиантов солнечных лучей. Маленькие рыбачьи лодки с белыми парусами бороздили его во всех направлениях. Мы видели небольшие палимые солнцем скальные островки, а слева – прекрасный залив с низкими горными грядами. Между ними и скалистыми островками образовался морской проход – серо-голубой проспект, на котором встречались маленькие суденышки. Цвет моря был мечтательно голубой – такой голубой, когда смотрят через иллюминатор погрузившейся подводной лодки. У берегов белели под поверхностью вод рифы. Мы у мыса Суний. Его круглые сосны кажутся микроскопическими, словно деревья детских игр, несколько палаток производили впечатление устриц, а разбросанные то тут, то там виллы были маленькими белыми кубиками на зелени. Теперь справа от нас был древний храм Посейдона, венчающий мыс, словно большой параллелограмм на выровненной площадке, внутри которого белые колонны выстроены в шеренгу, как солдаты. Этот великолепный балкон над Эгейским морем, куда любил совершать прогулки со своими учениками Платон, с высоты нашего обзора казался чем-то совсем распластанным и незначительным. И, наоборот, очаровательной живописностью обладали различные языки земли, выступавшие в море до самого Лаврия, который простирался вдали на горизонте почерневший от сажи своих рудников…

Теперь мы пролетали над Макронисом, который в Первую балканскую войну был лагерем для турецких военнопленных – тысяч пленных, собранных на этом пустынном суровом острове, которые напоминали собак Константинополя и умирали так же, как и те. Здесь мы не разглядели ни малейшего следа человеческого присутствия: на всем острове был всего один-единственный домик. Пустынный остров простирался под нами, словно исполинская ящерица, ноги которой были различными языками земли, выступавшими в море, или, точнее, словно шкура пантеры, которыми украшают спальни… Справа мы видели Кею, распростершую перед нами бесчисленные складки гор и холмов между дымчатыми берегами Эвбеи, а из голубизны неба выделялась высокая вершина Ильи Пророка.

Через пять минут мы четко различали Эвбею и, несмотря на большое расстояние, распознали белевший в глубине ее залива Карист, окруженный зеленью садов.

В 9.45 мы пролетали над проливом между Эвбеей и Андросом. Гидроплан летел с уверенностью, которому мог бы позавидовать даже автомобилист на асфальтированной дороге… Ни малейшая качка не нарушала нашего полета…

Казалось, будто сидишь в кресле для отдыха, установленном на балконе, с которого открывается необъятный панорамный вид. Внизу сверкало полное света Эгейское море. То тут, то там над поверхностью вплоть до самого горизонта выступали силуэты островов… Не успев насладиться этим мечтательным видом, мы были уже над Андросом.

Остров казался хаосом из гор и холмов, был возделан от края до края, но при этом растительность была совсем скудной. Здесь кипарис, там клочок деревьев – и ничего больше. Равнины мы не видели нигде. Ущелья сменялись другими ущельями, вершины – другими вершинами. Над выжженной солнцем наготой земли небольшие стены, разграничивавшие бесчисленные поля, казались своеобразными геометрическими фигурами на панцире черепахи. Иногда поля разделяли изгороди цветущих олеандров, придававшие радостный тон беспредельной сухости. На вершинах небольших холмов мы различали небольшие поселки, однако единственным замеченным нашими глазами человеком был сторож белоснежного маяка, вышедший перед своим двориком и приветствовавший нас взмахами шляпы.

Наш полет над Андросом длился всего несколько минут. Теперь внизу под нами были круто спускавшиеся к морю края острова, окруженные пеной, а напротив – нескончаемая линия дымки, скрывавшей морской горизонт, словно занавес. Теперь нам предстоял полет над открытым морем…

Через открытое окошко я смотрел на двигавшуюся подо мной тень гидроплана, которая разрезала поверхность вод, словно тень исполинской птицы. Мало-помалу, не видя уже на море ничего, я стал ощущать уже ту легкую лень и скуку, которые ощущают в шезлонге на палубе, когда корабль плывет по безмятежному бесконечному морю…

Мои попутчики оставили окошки открытыми для разного рода мелочей: один из них читал французский журнал, какой-то итальянец пересчитывал банкноты, протестантский священник писал письмо. Гидроплан продолжал лететь без малейшего покачивания, тогда как море под нами, наоборот, волновалось. Его серо-голубая поверхность была в брызгах пены, то тут, то там ветер поднимал перед собой целые облака пены, которые будто выходили из глубин морских…

Время шло, не прерывая ничем монотонности безбрежно простиравшегося под нами Эгейского моря. И вдруг я почувствовал что-то похожее на волнение моряка, находящегося у рулевого весла исследовательского судна, который внезапно увидел вдали полоску земли. Неопределенные очертания гор выступали теперь из глубин моря. Я посмотрел на карту и понял, что это горы Хиоса. Кораблю понадобилось бы еще несколько часов, чтобы приблизиться к этим неясно просматривающимся берегам, мы же оказались над северной окраиной острова всего за десять минут. Высота, на которой мы находились, позволяла четко различать скопления гор и холмов, селения, ветряные мельницы и клочки зелени, прерывавшей монотонность пепельно-красной территории. Мы пролетели над возделанными холмами и зелеными ущельями, видя перед собой горы Малой Азии. Два-три скальных островка между Хиосом и малоазийскими берегами были похожи на камни, которые укладывают для перехода через реку: столь незначительным казалось расстояние между Грецией и землями, которые когда-то были нашими.

Оставив позади увенчанные пеной берега Хиоса, мы снова оказались над Эгейским морем, которое в этом месте было мечтательно голубым. Над его лишенной морщин поверхностью, серую голубизну которой обесцвечивало яркое солнце, то тут, то там образовывались большие блестящие плиты, словно в этих местах на воду пролилось оливковое масло. Единственный пароход, встреченный нами за все время пути, бороздил вдали безмятежное море… Теперь мы видели, как из глубин на горизонте поднимается Митилена с ее рыжими горами, испещренными круглыми пятнами деревьев. Вскоре мы разглядели белую полосу прорезанной на одном из склонов горы дороги чуть выше моря и красные крыши Пломари. Гидроплан вроде бы попытался обогнуть край острова, однако затем резко изменил решение и, сделав небольшой поворот, направился к суше. Теперь горы Митилены неслись прямо на нас, но через минуту мы были уже над ними, почти касаясь их. Густо покрытые масличными деревьями, теперь, в свете солнца они казались серебряными… В глубине их складок наши очарованные глаза видели сверкание огромной водной плиты, которую мы приняли за озеро, потому что отовсюду ее окружали горы. Пролетев над ней, мы увидели, что это был залив, залив Гиеры, узкий живописный выход из которого, похожий на бутылочное горлышко, был не шире, чем расстояние между берегами реки. Вид залива с густо покрытыми растительностью берегами, который сиял под нами, исполненный света и неподвижный, был, воистину, как сон, причем один из самых прекрасных снов, которые мне приходилось видеть в жизни. Маленькие лодочки пересекали золотую поверхность его вод, а три английских военных корабля неподвижно стояли у входа. Гидроплан пролетел над ним с молниеносной быстротой, снова почти коснувшись другой горы, на краю склона которой простиралось несметное множество белых домов Митилены. Мы восхищались великолепным зрелищем густых склонов, отмеченных пятнами вилл, живописных селений, венчавших вершины холмов, крепости Митилены, выдававшейся вперед, словно корабль в светлом лазурном море, когда за нашими сидениями открылась дверца гидроплана и вошел второй пилот, который кивками головы дал понять, что все должны пересесть на правую сторону гидроплана, потому что вскоре мы сядем на море. И, действительно, шум мотора сразу же перестал трещать у нас в ушах, и гидроплан начал спускаться «воль плане» и с головокружительной скоростью. Холмы, склоны, вся Митилена в последний раз молниеносно пролетели у нас перед глазами, словно кинематографическая лента из-за мгновенного торможения механизма, и мы, пытаясь закрыть окошки гидроплана, ощутили толчок, бросающий нас с наших мест вперед. Море взметнулось на мгновение у нас перед глазами, раздался всплеск, и гидроплан, черкнув легко по воде, остановился. Мы прибыли в порт Митилены ровно через два часа с четвертью после того, как покинули Фалер…