Когда я был маленьким, мне часто случалось слышать, как в аркадском городке, откуда я родом, девочки из народа пели песню о Каламате:

Эту песню они пели, возвращаясь вечером из садов, пели за вышивкой у окна с цветами базилика и гвоздиками, и воображение мое рисовало Каламату как один из тех сказочных городов, которые странствующие путешественники видят на вершине высокой горы, видят как город, вырисовывающийся вдали на горизонте в некоем небесном апофеозе, как фантасмагорию с башнями и колокольнями, некую Каламату как один из больших городов на чужбине, где жизнь одаривает всех своими милостями, видели как корзину с плодами, где все замечательно и прекрасно. В этот город, из которого обручившиеся женихи привозили своим милым яркие шелковые платки, как часто мечтала отправиться моя детская душа, покинув наш маленький городок, угнетаемый тенью ненавистного здания – школы!…

Об этом вспоминал я с улыбкой, которую пытался сделать иронической, но которой удалось выразить только волнение, когда я приближался к реальной Каламате. «Какая она?», спрашивал я себя. «В какой одежде – нищенки или самое большее безрадостной мещанки – увижу я царственный город моих детских мечтаний, облаченный в моем воображении в шелка красоты и в бархат блистательности?»

Естественно, я увидел не город моего детского воображения, нет! И все же Каламата вовсе не разочаровала меня. Из всех греческих провинциальных городов этот город – самый симпатичный и понравившийся мне более всех остальных. Это не обычный невыразительный город, как прочие, но ухоженный, приятный и живописный. Совсем старое ландо, остаток доисторической эпохи, доставившее меня с набережной в гостиницу «Белый Дом», выбрало самый продолжительный маршрут. Не думаю, что кучер сделал это, чтобы взыскать с меня большую плату: должно быть, у него была романтическая душа, а также настроение проехаться, потому что улицы, по которым он ехал, были улицами для прогулок: дома там зачастую были изящные и имели счастливый вид вилл: они либо скрывались в садах, либо были украшены цветущими двориками с вьюнком. Поскольку было еще утро, в пути мы вдыхали в себя воздух зелени и благоухания.

Этому кучеру я обязан тем, что Каламата понравилась мне с первого взгляда.

Город переживает период развития. Здешний порт оживленнее Патрасского, торговля значительна, отделений банков в изобилии. Здесь чувствуется нетерпеливое желание города разрастись и модернизироваться значительно больше. Здесь строят дома из бетона, улицы покрывают асфальтом, на главных артериях наблюдается оживленное движение, жители нуждаются в проведении больших общественных работ – нужно расширить порт, привести в порядок русло Недона…

Три дня моего пребывания в Каламате я провел частично в обществе местного банкира, а частично в обществе также местного поэта. Первый представлял собой синтез современного города: он расцветал округлостями, самоуверенностью и властностью и не думал ни о чем, кроме собственного благоденствия. В один из вечеров он повез меня на своем автомобиле по большому покрытому асфальтом проспекту в ресторан на набережной, скатерти которого белели под зеленой листвой освещенных электричеством деревьев, и угостил меня роскошным ужином. Второй был простым, молчаливым и меланхоличным, словно прошлое. С ним я бродил по узким улочкам старой Каламаты и прохаживался по центральной площади, которая ничто иное, как очень широкая улица неправильных очертаний, полная живости овощного рынка под открытым небом и женщин из народа в черных платках и пестрых одеждах, которые наполняют бочонки и кувшины водой из зияющих посреди площади больших городских фонтанов. С ним я также медленно поднялся к крепости, посетив прежде старинное здание: там заседал впервые Сенат Греции под председательством Петробея, но сегодня это здание превратили в … конюшню.

Крепость Каламаты, куда удалился, чтобы умереть, последний из Виллардуэнов, совершенно разрушена. Но даже если бы она сохранилась в неприкосновенности, не думаю, что вид ее был бы достаточно грозным, потому что холм, на котором она стоит и не скалистый, и не обладает крутизной, как другие холмы, на которых франкские завоеватели строили свои замки. Однако с его бастионов можно любоваться бескрайним великолепным видом. Бесчисленные красные крыши Каламаты, простирающиеся вплоть до садов на равнине, кажутся корзиной с розами, украшенной по краям зеленью. Сухое русло Недона, который в зимнюю пору стремительно несется от скал сурового ущелья, нередко затопляя соседние кварталы, простирается теперь, словно мощенный галькой бульвар вдоль всей Каламаты. На одном из его берегов зеленеют знаменитые апельсиновые деревья, на которых растут самые сочные в Греции апельсины. Напротив крепости серебрится вдали большой залив, один край которого удерживает крепость Корона, а другой оканчивается диким Тенаром у бурного моря, где древние помещали вход в царство Аида…

Созерцая так с высоты крепости, с одной стороны, счастливую Мессению с ее мягкими холмами, зеленые лугами и садами, реками и олеандрами, а с другой стороны – голую, скалистую и неприступную Майну, можно объяснить судьбу мессенцев в древности. Действительно, разве спартанцы, чья земля оканчивается горными грядами как раз там, где начинается равнина Каламаты, могли не завидовать, видя, как у их ног простирается это море зелени, эта Земля Обетованная, так не похожая на их собственные бесплодные гористые территории, на которых даже их скудная земля словно вычищена непрестанно дующими яростными ветрами и проливными зимними дождями?

Кто-то сказал, что вся военная история Древней Греции – ни что иное, как драки за жалкие стада и жалкие поля. В случае войн спартанцев с мессенцами, речь идет о чем-то более значительном: о небольшом рае. Древние спартанцы, победив и обратив в рабство мессенцев, сделали своей землю, благословенную богами…

Я не мог покинуть Каламату, не отправившись взглянуть на потрясающие укрепления, возведенные Эпаминондом[80] на склоне горы Ифомы после победы над Спартой при Левктрах в 371 году до н.э., когда он собрал мессенцев из рассеяния: эти укрепления были возведены на случай любого нападения со стороны спартанцев.

Большинство греков, по-видимому, даже не знает о существовании этих укреплений, потому что только иностранцы иногда посещают их. В древности это было одно из самых значительных фортификационных сооружений, поскольку общая протяженность стен превышала девять километров. В настоящее время это одна из самых впечатляющих достопримечательностей, которые можно видеть в Греции…

Я отправился из Каламаты утром на автомобиле. Утренний воздух, идущих с равнины, из садов и масличных рощ, был пропитан запахом трав и настолько свеж, что казалось, будто тело купается в морских волнах, над которыми еще не поднялось солнце. Птицы просыпались на серебристых тополях, но в небольших селениях, через которые мы проезжали, окна были еще закрыты. Беспредельная равнина была погружена в тишину – в ту тишину, которую восход солнца рассеивает, словно дымку.

В Ниси, последнем большом селении на равнине Каламаты, дорога стала пониматься вверх, а вид обрел простор и тусклость сна. Зелень равнины терялась в волнистости моря до подножья Калафа – голой и крутой горы Майны. Над ней тянулись шарфы паров, рассекаемые остриями кипарисов. Неподвижное сияющее море прорезали все оттенки голубого цвета, а перед нами высилась голая и круглая гора Ифома.

К Ифоме ведет узкая сельская дорога с резкими поворотами. Обнесенная стенами территория древней Мессены находится за живописным селением Мавромати, где из находящегося в тени фонтана текут воды древнего источника Клепсидры. За селением то тут, то там среди полевых трав и виноградников белеют бесформенные развалины древней Мессены. Мощенная плитами дорога, часть которой сохранилась до сих пор, вела некогда вверх из города к главному входу в огромное фортификационное сооружение Эпаминонда – к Воротам Лаконии. По этой дороге жители бежали под защиту крепостных стен всякий раз, когда им угрожала опасность…

Эти величественные ворота, даже в разрушенном состоянии, производят сильное впечатление. Венчавший их огромный монолит, почти шестиметровой ширины, свалился и теперь загораживает вход, однако огромный круглый двор у ворот сохранился таким же, каким он был две тысячи триста лет назад. В стене ворот до сих пор видны ниши, в которых устанавливали небольшие статуи богов-градодержцев, а на пороге – борозды от повозок древних мессенцев. Однако справа и слева от ворот впечатляющая стена, толщиной в два с половиной метра и высотой в шесть метров, разрушена.

Нужно миновать еще расстояние почти в километр, чтобы внезапно увидеть в пустынной местности между полевыми травами и голубым небом неожиданное и волнующее зрелище – столь же мощную, сколь и прекрасную античную крепость с почти целыми стенами и до сих пор стоящими квадратными и полукруглыми башнями. Стены их тесаного камня пепельного цвета поднимаются от подножья холма до самой его вершины, тогда как пять сохранившихся башен возвышаются на равном расстоянии друг от друга своими горделивыми силуэтами, словно окаменевшие стражи…

Эта крепость произвела на меня потрясающее впечатление. Она переносит нас к древним эллинам даже больше, чем сохранившиеся храмы, театры, вазы и статуи, потому что она – выражение их жизни в том, что самое волнительное в жизни, – в беспокойстве. Идя по массивным стенам, поднимаясь по ступеням башен, смотря через отверстия, оставленные для того, чтобы наблюдать за нападающим врагом и посылать в него стрелы, вы словно чувствует биение сердец и встревоженное дыхание.

Слово «древние» для нас почти отвлеченное понятие. Их храмы и статуи, независимо от их самих, живут жизнью красоты. Однако в древней крепости Мессены древние оставили вместо произведений искусства свою собственную жизнь, потому что построили ее для защиты жизни.

Прибыв в Спарту, Шатобриан, как он сам пишет, трижды воскликнул над развалинами: «Леонид!…», не получив при этом никакого ответа. Но в крепости древней Мессены кажется, что если бы вы издали среди здешней пустынности громкий крик, предупреждающий об опасности, то увидели бы, как к ее стенам испуганно спешат издали люди с повозками и стадами, тогда как молодые воины, поспешно надевают шлемы и поднимаются бегом по ступеням на башни, чтобы занять там свои места – места для обороны и отражения опасности…