Древние говорили, что купание в реке Селемне, которая пересекает равнину между Эгием и Патрами, было полезно мужчинам и женщинам в исцелении от любви. Воистину. Даже о любви можно забыть в объятиях этой счастливой и нежной сказочной равнины, которая превосходит красотой даже прославленные берега залива у Сорренто и Амальфи с бесчисленными лимонными деревьями, цветение которых наполняет все – и сушу, и море – своим пьянящим благоуханием. Поезд идет непрерывно между радостными садами, скоплениями стройных кипарисов, охапками цветов рядом с живописными берегами, где огромные сосны склоняются над темно-синими водами залива…
Райская природа заставляет чувствовать еще более величественной дикую красоту ущелий, по которым проезжаешь, когда, оставив поезд и равнину у Диакофто, направляешься к Мега Спилео[60] и Калаврите.
Хотя в памяти моей была еще совсем свежа волшебная картина Темпейской долины, вид этого ущелья удерживал меня в состоянии непрерывного очарования на протяжении всего пути вплоть до Захлору. Небольшой местный поезд, который, едва дыша, проделывает этот маршрут, тащится много километров по глубокому ущелью с крутыми каменными стенами, напоминающими странные очертания титанических Доломитов в итальянском Тироле. Высоченные дикие стены лишены солнца и голые, если не принимать в расчет редкие деревца, которые – одному Богу известно, каким образом – сумели пустить корни в разломах их каменных краев.
В глубине ущелье совсем узкое: чтобы мог проехать поезд, в скалах сделали углубления и пробили туннели. Еще более упорная, чем сила человека, сила проходящей по ущелью реки Бураика[61] проложила себе путь среди хаоса огромных монолитов, и видно, как ее пенные воды то неудержимо катятся змеистыми изгибами, то падают водопадами, заполняя ущелье непрерывным монотонным ревом. В одном месте, сила, которую прилагает течение, чтобы пройти через следующие друг за другом монолиты, столь велика, что там, где воды текут свободнее, их пена расходится, словно пары из огромной кастрюли…
Всюду платаны, олеандры, плющ, папоротники, кустарники и полевые цветы словно стараются смягчить суровость ущелья и прикрыть монолиты, которые катятся по руслу вместе с разнообразием их зелени и многоцветными пятнами. А там, где отвесные скалы источают воду, плющ вскарабкался наверх и распростер поверх них свой сочно-зеленый ковер. Однако до самой станции Триклии дикость постоянно превосходит умиротворенность, которую старается придать ущелью растительность. Отсюда и далее теснина становится шире. Место голых отвесных скал занимают холмы, покрытые соснами, и склоны, разделенные на возделанные то зеленые, то рыжеватые поля. Природа проигрывает в дикости, не выигрывая при этом в мягкости.
На станции Захлору мы сходим. Две небольшие кофейни, отделенные друг от друга деревянным мостом, под которым протекает Бураик, неразлучный спутник железнодорожной линии, с чувством соперничества смотрят друг на друга. Перед ними стоят ослики, которые поднимают посетителей к монастырю Мега Спилео. Их погонщики – женщины. Они бросаются к нашим чемоданам и дерутся за них: толкают друг друга, тянут чемоданы к себе и кричат пронзительными голосами. Я вижу, что в этой битве нашим чемоданам угрожает опасность, и, чтобы спасти их, достаю из кармана визитку, данную носильщиком на станции Диакофто, на которой напечатаны слова:
АЛЕКСАНДРА ПЛЯЦИКУРА
ПОГОНЩИЦА
ЗАХЛОРУ
Я требую Александру Пляцикуру и никого другого. Тем не менее проходит еще минут десять прежде, чем ссора женщин из-за наших чемоданов оканчивается. Наконец, мы продолжаем путь…
Подъем в Мега Спилео, который расположен на уровне тридцати метров выше станции Захлору, длится столько же, сколько перелет на самолете из Афин в Фессалонику, – более часа. Тропа с большими изгибами медленно ползет по горному хребту, где бедная растительность выступает то тут, то там бледными пятнами. Монастырь появляется только на середине пути, приклеившись, словно почтовая марка, к краю исполинской голой отвесной скалы, которая возвышается на высоту ста пятидесяти метров над монастырем, давя на него своей каменной массой. Вклинившись таким образом в дикую скалу с кельями, выступающими из стен, словно голубятни, он кажется чем-то фантастическим и внемирским.
В этом месте пути пейзаж совершенно меняется. Тропа разворачивается непрерывными изгибами рядом с полными цветов садами и небольшими сочно-зелеными огородами, которые монахи возделывают по всему склону до самого монастыря. Всюду в этих садах и огородах журчит вода, жужжат пчелы, поют соловьи, а от скал откликаются им колокольчики овечьего стада, и все эти сладостные звуки составляют симфонию мира и добра, смягчающую душу человека так, что теперь он смотрит на монастырь как на некую счастливую Фиваиду…
Приближаясь, мы замечаем, что на нас смотрят из окошек голубятен бородатые лица любопытных монахов, некоторые из которых даже вооружились биноклями, чтобы лучше разглядеть нас. Очевидно, что для этих людей, проводящих лениво и монотонно дни в этой удаленной от мира пустыни, прибытие чужаков – развлечение, если вообще не «событие».
На последнем изгибе тропы перед нами триумфально открывается небольшая прямая аллея кипарисов. Миновав ее, мы оказываемся у основания монастыря многометровой высоты с пробитыми бойницами, что придает этому основанию вид крепостной стены. Выкрашенные во все цвета радуги кельи выступают из стены, опираясь о нее крепкими почерневшими балками. Большой источник воды, текущей с высот монастыря, с шумом падает вниз.
Узкий дворик поднимается ко входу в монастырь – глубокому перекрытию, сооруженному в башне, чтобы служить для защиты Мега Спилео от нападений во времена турецкого господства. Стена двора покрыта скатертью из плюща, а на каменном выступе сидят три старых монаха. Мы проезжаем под их испытующими взглядами, а колокольный звон, зовущий к вечерне, сладостно звучит при нашем движении, словно приветствие: через несколько метров мы спешиваемся у гостиницы Мега Спилео.
Гостиница не принадлежит монастырю. Тот, кто построил ее, обслуживал как монахов Мега Спилео, так и его посетителей, избавив тем самым первых от тягот предоставлять кров и пищу «благочестивым паломникам», которые в большинстве случаев все лишь простые путешественники, а вторых – от необходимости спать в неопрятных гостиницах и питаться не пережевывающейся козлятиной или тяжелым для желудка скоромным, которым, как правило, угощают монастыри.
Мы провели там два незабываемых дня. Совершенно чистая, приятная и полная цветов гостиница напоминала английскую сельскую виллу. Построенная, впрочем, на краю пропасти и опирающаяся о кромку скалы, она возвышалась, словно дозорный пункт, над склоном монастыря, над ущельем, в котором серебрилась река Бураик, и над нескончаемым пространством горных гряд, как возделанных, так и покрытых лесами сочно-зеленых елей. Глубокую тишину простиравшейся у нас перед глазами пустыни нарушали шум ветра в ущелье, свист скворцов, соловьиные трели и не прекращавшийся плеск воды. Здесь чувствуется божественное душевное отдохновение, словно уже в конце долгого жизненного пути. Воспоминание о мире и о жизни в мире бледнело и угасало в огромном амфитеатре вечных безмятежных гор. Так, устраняя его из мыслей своих, чувствуют такое же облегчение, как то, которое мы ощущаем, снимая с себя грязное белье. Мысль поднималась бестрепетно и кружилась над жизнью, словно огромные медлительные орлы над пропастью у отвесной скалы монастыря. В городах основной заботой нашей является то, чем заполнить наши часы, чтобы не грустить. А здесь жили вне времени. Никакой образ не был преходящим, никакое чувство мимолетным, но все было безмятежностью и вечностью…
Я побывал в большинстве греческих монастырей – от недоступных монастырей Аркадии до самых величественных монастырей Святой Горы, однако нигде пейзаж не произвел на меня столь сильного впечатления. Исполинская скала, словно разрезанная ножом, сжимающая своей пепельно-рыжей массой монастырь Мега Спилео, в расселинах которой обитают дикие голуби, вместо того, чтобы подавлять душу человеческую, возвышает ее своим титаническим усилием до голубого неба, к которому прикасается своей вершиной. Впрочем, свежая зелень платанов и других деревьев, буйно разросшихся у основания скалы, смягчает ее дикость и придает ее мощи нечто защитное и снисходительное, тогда как нежная легенда о маленькой пастушке Евфросинии, которая была царского рода и обнаружила в Большой Пещере икону Богородицы, написанную «рукой Евангелиста Луки», расцветает словно дикий цветок в расселине скалы…
Архитектура монастыря невыдержанная и необычайно живописная. Часть его вместе с церковью вклинилась в пещеру. Глубокое арочное перекрытие, мощенное плитами и холодное, ведет к покрытому настенными росписями сводчатому переходу, за которым находится крошечная церковь, которая, будучи позолочена и вместе с тем почерневшая от времени, сама напоминает старинную икону. В темноте ее неопределенно сияют серебряные и золотые оклады икон и иконостаса и таинственно светятся небольшие цветные лампады. Мы посетили ее во время вечерней молитвы и иератические силуэты монахов, прямые и неподвижные у стен, казались в совсем тусклом свете фресками святых.
Из прихожей два перехода грубой отделки и несколько совсем утлых ступеней ведут в экзартимы монастыря, где все освещено тусклым светом и пахнет плесенью. Этот монастырь, бывший некогда самым богатым греческим монастырем и располагавший подворьями и недвижимостью вплоть до Смирны и Константинополя, теперь пребывает в упадке, а число монахов здесь весьма ограничено. Указывав на две огромные винные бочки с названиями «Стамата» («Остановись») и «Ангелис», которые вмещают пятнадцать тысяч ока, монах, бывший нашим проводником, сказал с грустью, что вот уже несколько лет они пусты.
У меня, конечно же, не было причин разделять с ним грусть. Наоборот: в пришедших в упадок монастырях я усматриваю своего рода поэзию и красоту, которых не было бы, если бы они были модернизированными и густонаселенными. Упадок и заброшенность соответствуют внемирской атмосфере и аскетической евангеличности, которые стремятся встретить в них.
Поэзия Мега Спилео насыщена, как аромат, особенно в вечерние часы, когда темнота гасит живые и неприглядные краски его келий и облекает своей таинственностью. Тогда кажется, будто несколько тусклых огоньков в кельях выходят из огромной черной тени крутой скалы, к которой прильнул монастырь, и возникает ощущение, будто ты пребываешь где-то на внемирском Тибете или в воображаемой Фиваиде, где в вечной ночи живут таинственные аскетические создания. Огни зажигаются, гаснут или движутся в переходах, и при этом не слышно ни малейшего шума жизни, ни малейшего человеческого силуэта. Кажется, будто дыханием большого монастыря в ночи стали звучная вода, текущая из его скалы, и шум ветра в ущелье. Тщетно напрягать слух, чтобы услышать хоть что-то без характера вечности и таинственности. Только совы перекликаются между собой во тьме пронзительными траурными криками, словно стражи внемирской пустыни и таинственных, как их представляют себе, аскетов, до которых не доходят звуки из мира людей.